На секунду в трубке воцарилась тишина. Только какой-то фоновый шум у него с той стороны и моё собственное дыхание.

Потом он тихо, но очень зло произнёс:

— Значит, всё серьёзно.

Я повернулась к кружкам, достала одну с полки, чтобы не разбить что-нибудь о стену.

— Значит, тебя это не касается.

— Ошибаешься. Если рядом с моей дочерью будет какой-то чужой мужик, это касается меня напрямую.

— Рядом с Эмили нет "какого-то чужого мужика", — сказала я уже тише, но твёрже. — И не будет до тех пор, пока я сама не пойму, что это правильно. Я не ты, Дэвид. Я не тащу людей в жизнь ребёнка только потому, что мне так удобно.

Он замолчал, и я почти увидела, как у него заходили желваки.

Попала.

— Значит, он уже нравится тебе настолько, что ты его защищаешь, — проговорил он наконец.

Я закрыла глаза и медленно потерла переносицу. Сколько же в нём было этой болезненной цепкости.

— Я защищаю не его, а границы, которые ты опять ломаешь. Чувствуешь разницу?

— Нет, — отрезал он. — Я чувствую, что ты очень быстро меня заменяешь.

На этом у меня внутри что-то даже не вспыхнуло — устало осело.

Вот в этом и был весь Дэвид. Снова не про дочь. Не про мои слова. Не про то, что он наделал. А про себя. Про своё место, про свою потерю, про своё уязвлённое эго.

— Тебя невозможно заменить, — сказала я спокойно. — Потому что ты отец Эмили. Но если ты говоришь о себе как о мужчине в моей жизни, то там уже давно пусто не из-за отсутствия места, а из-за того, что ты сам всё разрушил.

Он резко выдохнул в трубку.

— Какая же ты стала...

— Какой? — спросила я.

Он замолчал. Я ждала. Пальцами постукивала по кружке, ощущая керамическую прохладу.

— Чужой, — закончил он.

Я посмотрела на своё отражение в тёмном стекле окна.

— Нет, Дэвид. Я просто больше не принадлежу тому времени, где ты мог делать мне больно и думать, что я всё равно останусь рядом.

Из комнаты послышался шорох. Эмили, кажется, начала просыпаться.

Я мгновенно выпрямилась.

— Всё, разговор окончен. Если у тебя есть что-то по дочери — напишешь. И да, — добавила я уже до того, как он успел вставить слово, — Держи свои догадки о моей личной жизни при себе. И подальше от Эмили.

— Лэйн…

Я сбросила вызов.

Экран погас, а кухня снова погрузилась в утреннюю тишину. Только чайник уже остывал, щёлкая металлом, и где-то в комнате шуршало одеяло дочери.

Я стояла посреди кухни, сжимая телефон, и чувствовала, как по телу идёт мелкая дрожь. От злости, которую приходилось держать внутри слишком плотно, чтобы она не вырвалась туда, где её увидит Эмили.

— Мама? — сонный голос донёсся из коридора.