Я повернулась к нему.

Он смотрел так, будто спрашивал без слов.

— Я не боюсь, — сказала я тихо. Не потому что это было нужно ему. Потому что это нужно было мне самой — услышать собственную правду вслух.

В его взгляде что-то смягчилось. Он подался ближе, и его пальцы коснулись моей щеки, убирая прядь волос.

— Я всё равно буду очень осторожным, — ответил он.

— Я знаю.

Наш поцелуй на этот раз начался не с робости. Но и не со спешки. Его губы накрыли мои мягко, глубоко, и я почти сразу почувствовала, как внутри всё открывается навстречу — не ломается, не срывается, а именно открывается. Я сама притянула его ближе за рубашку, ощущая под пальцами тепло его тела сквозь ткань.

Он целовал меня так, словно слушал моё дыхание. Ни одного резкого жеста. Ни одной попытки забрать больше, чем я готова отдать. И именно от этого каждое прикосновение ощущалось сильнее.

Когда его ладонь скользнула мне на талию, потом выше — к рёбрам, — я тихо выдохнула ему в губы. По коже шли мурашки, в животе приятно и тянуще разливался жар, а всё тело будто становилось чувствительнее от одной только мысли, что я не обязана держаться.

— Алекс... — мой голос дрогнул.

Он сразу замер, чуть отстранившись, но не отпуская меня.

— Всё хорошо?

Я улыбнулась, глядя прямо в его глаза.

— Да. Просто слишком хорошо.

От этих слов в его взгляде вспыхнуло что-то тёплое, глубокое. Он поцеловал меня в уголок губ, потом в щёку, медленно спустился к шее, и я почувствовала, как тело подаётся к нему само, без внутреннего спора.

Я уже не думала о прошлом. Не сравнивала. Не боялась, что сейчас что-то сломается. Наоборот — впервые за много лет близость не вытягивала из меня силы, а возвращала их, наполняла меня изнутри.

Александр поднял меня на руки без резкости, как будто заранее давая возможность отказаться. Но я только обвила рукой его шею и прижалась ближе. От него пахло чистой кожей и чем-то древесным, и этот запах теперь навсегда останется у меня связан с безопасностью и желанием одновременно.

В спальне было полутемно. Лёгкий свет с улицы ложился на стены и простыни серебристо-мягкими полосами. Он поставил меня рядом с кроватью и посмотрел так внимательно, что я сама потянулась к нему первой, снова целуя.

Всё, что было дальше, не ощущалось как падение в пропасть.

Скорее как медленное погружение в тёплую воду, где тело сначала замирает от непривычного, а потом начинает доверять.

Он раздевал меня неторопливо, будто распаковывал что-то драгоценное, к чему нельзя прикасаться суетой. Кончиками пальцев, губами, взглядом. И от этой бережности меня начинало трясти сильнее, чем если бы он был грубее.