— У пациентки стрессовый сосудистый спазм, на который ваш токсин сейчас ляжет с осложнениями, — отрезала старшая медсестра, глядя хирургу поверх очков. — Восстановление женщины не заканчивается на конце вашей иглы, Павел Сергеевич. И не начинается с неё. Алиса Владимировна сейчас проведёт полноценный подготовительный уход, снимет гипертонус, а вы займётесь инъекциями, когда ткань будет готова. Идите, попейте чаю.

Ланской скрипнул зубами, смерил нас троих испепеляющим взглядом, но связываться с Тамарой Ильиничной после истории с журналом учёта не решился. Он молча швырнул ручку на стол и вышел, хлопнув дверью. Старшая медсестра подмигнула мне и тоже покинула процедурную, оставив нас с Мариной наедине.

Я подошла к кушетке, налила пациенке стакан тёплой воды и мягко коснулась её плеча:

— Выдохните, Марина. Никто не будет колоть вас на бегу. Мы никуда не торопимся.

Марина сделала глоток, её плечи заметно опустились. Она посмотрела на меня с тёплой, благодарной улыбкой:

— Спасибо вам, Алиса. И вашей грозной Тамаре. Знаете... когда муж собирал вещи, он делил всё вплоть до чайных ложек. Забрал наш любимый кожаный диван из гостиной, сказал, что он его покупал на свою премию. Я сидела вечером на голом паркете, ревела, а потом вдруг подумала: чёрт возьми, ну забрал ты диван! Но ты же не забрал моё право чувствовать себя женщиной!

Она немного помолчала, глядя на свои руки, а затем задала вопрос, который попал мне в самое сердце:

— Алиса, почему мы так устроены? Почему, когда мужчина предаёт нас или меняет на кого-то помоложе, мы первым делом объявляем своё собственное тело испорченным и бракованным? Почему мы отдаём им само право решать, красивые мы или нет, желанные или нет? Словно без их одобрения наша кожа теряет чувствительность.