Тихое, мерное сопение Артёма заполнило спальню почти сразу. Он спал лицом к стене, завернувшись в одеяло по самый затылок, транслируя в мир абсолютную ментальную стабильность. Мужчина выполнил тяжелую работу: признался, переложил ответственность, упаковал свое предательство в красивую обертку моей «недостаточной сексуальности» и лег отдыхать с чистой совестью.
А я лежала, и мне казалось, что простыня подо мной пропитана чужим потом, чужими духами Леры и липким ощущением собственного позора. Воздуха в комнате не осталось. Горло сдавило так, что каждый вдох отзывался сухим, царапающим кашлем.
Я аккуратно, миллиметр за миллиметром, сползла с кровати. Артём даже не шелохнулся. В темноте я нащупала свои джинсы, натянула тот самый бежевый свитер прямо на голое тело. Схватила сумку, ключи и на цыпочках вышла в прихожую.
Уже в лифте, когда кабина с тихим гулом падала вниз, я достала телефон и дрожащими пальцами набрала сообщение Кире: «Кир, прости, что ночью. Мне очень плохо. Можно я приеду?»
Ответ прилетел через полторы минуты. Кира, со своим сбитым из-за частной практики графиком, явно не спала. «Конечно, подруга. Ключ под ковриком, если вырублюсь, но я пью чай и смотрю сериал. Жду».
Ночная Москва за окном такси выглядела равнодушной и глянцевой. Фонари на Ленинградке размазывались в длинные желтые полосы из-за накрапывающего дождя. Водитель молча крутил руль, в салоне тихо играло какое-то заунывное восточное радио, а я сидела на заднем сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу, и чувствовала себя грязным медицинским инструментом, который забыли простерилизовать после тяжелой операции.
У Киры в квартире на Соколе, как всегда, царил творческий беспорядок, пахнущий лемонграссом, дорогим табаком и хорошим книжным переплетом. Сама Кира — высокая, с растрепанным блондинистым каре, в огромном безразмерном мужском худи и массивных серебряных кольцах — встретила меня на пороге.
Ее цепкий, профессионально натренированный взгляд мгновенно ощупал меня с ног до головы. Она заметила и сбитое дыхание, и то, как я сутулюсь, пряча грудь под объемной шерстью свитера, и дрожащие руки.
— Ты чего голая под свитером? — вместо приветствия нахмурилась она, затаскивая меня в прихожую и запирая дверь. — И почему тебя трясёт, как при болезни Паркинсона? Руднева, на тебе лица нет. Как будто ты только что лично констатировала смерть пациента на операционном столе.
— Хуже, Кир, — я прислонилась спиной к стене, чувствуя, как ноги становятся ватными. — Я констатировала смерть своей нормальной жизни. Оказалось, что Артем спал с Лерой из пиара.