Сердце болезненно сжалось.
— Я решил тебя встретить, — констатировал я очевидное.
Нитка молча подхватила два белых холщовых узла, связанных вместе и потянулась за небольшим чемоданчиком.
— Дай я помогу… — потянулся я. К узлам, конечно, иначе мы совсем глупо будем выглядеть — девчонка тянет два мешка и рядом я фистикулирую в костюмчике, с чемоданчиком.
— Не надо… — она отстранилась, я потянулся следом, наши пальцы соприкоснулись…
Нитка отчаянно вцепилась в мою руку, сжала ее…
— Ершан… Ершан… Я так… Я соскучилась…
Знаете, что такое счастье? Нет, не знаете, ведь вам никогда посреди перронной толпы не говорила самая лучшая в мире девушка, что она по тебе скучала.
* * *
— Отдай, — Нита потянула с моих плеч мешки.
Из-за этих мешков уже произошел короткий бой на вокзале, в котором я победил и добился права помочь их нести. Перед общежитием бой начался по новой — Нитка категорически не хотела, чтобы кто-то увидел, как несу ее вещи. Ведь кто-то может подумать, что я и она… А «Я и она» — это неприлично.
— Ну, почему я не могу помочь девушке…?
— Я не девушка, я — комсорг!
— Почему я не могу помочь комсоргу?
— Потому что на мне не написано, что я комсорг. И все увидят, что ты помогаешь мне, как девушке!
Ох, как же тяжело… да не с мешками — с Ниткой!
Так тяжело — и так легко.
По дороге сюда мы болтали, как давние приятели, как будто знаем друг друга тыщу лет. Больше, конечно, Нитка — я старался меньше говорить, чтобы не пропалиться на том, что я никуда, собственно, и не ездил. Зато эта неутомимая лягушка-путешественница успела не только съездить в родную Талань («на родную Талань», как она говорила), но и доехать в гости к дядюшке, который жил где-то здесь неподалеку от Афосина, в колхозе. И вот уже от дядюшки — сюда.
— Отдай мешки.
— Не отдам. Может, они вообще мои? Никто ж не знает.
— Ты в костюме.
— И что? Я талганец, нам правила приличия побоку. Могу в костюме хоть навоз… от крокодилов… вычищать.
Нитка тяжело вздохнула:
— Что ты талганец — это и так всем издалека видно? Может, сбреешь бороду? Она тебя старик, как будто тебе лет… ммм… тридцать.
Ну да, глубокая старость для восемнадцатилетней девчонки.
— Нет, — гордо заявил я, — Каждый талганец носит бороду, это признак его мужественности!
Вообще-то я и так собирался ее сбрить, честно говоря, борода надоела мне до чертиков — она же чешется! — но не сразу. Потом, чтобы все успели запомнить меня, как талганца.
— Мужественность должна быть не в бороде, а в другом месте!
Я резко остановился. Не понял…
— В сердце! — зажала рот пальцами Нитка, — В сердце, а не там, где ты подумал, пошляк!