Молодец, сестренка!
Письмо от Нитки я… Письмо от Нитки я… Не смог прочитать. Просто — не смог. Не знаю почему. Вообще не понимаю, что со мной происходит. Не влюбился же я, в самом-то деле, верно? В итоге, так ничего и не решив, я положил его во внутренний карман и двинулся в комнату.
Вроде бы комендант обещал оставить за нами ту комнату, в которой мы жили на абитуре…
— О, привет, Ершан! Заходи!
…и не соврал.
Глава 71
— У меня пластинки от «Рыжего кота», самая лучшая студия звукозаписи в Афосине[1], — гордо говорил Арман, аккуратно раскладывая веером бумажные конверты с пластинками. На каждом конверте было мелким почерком написано содержимое. Это — оркестр Олтона Кларинда, еще на ребрах[2], а это — из последнего, самого лучшего, это «Рыжий кот» делали уже после… ну, после того, как вернулись[3]. Арон Грейсленд, Док Марти, Эрл Вудлон…[4]
Пластинки были не твердыми, черными, как я примерно представлял себе грампластинки этого времени, а мягкие, из толстой серой пленки, сквозь которую просвечивались… ребра? А, так это же рентгеновские снимки! Точно, в наших пятидесятых тоже делали самопальные пластинки из старых рентгеновских снимков, они, собственно, так и назывались «музыка на костях». «Из последнего» тоже были мягкими, но уже без всяких ребер, фиброзов и прочих ЧМТ, наоборот, с фотографией незнакомого мне конного памятника и надписью «Афосинская студия художественной звукозаписи»[5]. Официальные, что ли…?
— А вот это я выменял на оркестровую запись Кларинда…
В комнату въехали уже почти все, я оказался предпоследним. Даже Мамочкин сидел в своем углу, притаившись и не вмешиваясь в разговоры, но все же слушая. Молодец, парнишка, от коллектива не отделяется. Арман, образно выражаясь, раскрывал павлиний хвост из пластинок, хвастаясь своей коллекцией и обещая непременно принести патефон. На что, впрочем, остальные реагировали скептически: в этом времени патефон в студенческом общежитии — ну… даже не знаю, с чем сравнить… Примерно как капсула виртуальной реальности, если бы их уже изобрели: вещь хорошая, но стоит как пароход.
Я отпил пива из чайной кружки и хрустнул своим собственным печеньем, которое, как оказалось, под пиво шло просто замечательно. Другие тоже отдали ему должное, но, все-таки, скорее, из любопытства, чем оно им реально понравилось. Впрочем, как я уже сказал, под пиво оно хрустелось замечательно. А также под твердый соленый сыр, который привез Берген, под сушеную корюшку Армана, даже под пирожки Мамочкина… которые я не стал есть. Идиосинкразия у меня последнее время к пирожкам…