— Еу!

— Да! Единорог. Его захватили на брошенном корвете люди Чуа и продали князю. Мои люди боятся русских пушек. Они говорят: можно сражаться с солдатами, имеющими ружья. Но пушки! Они выпускают сразу десять тысяч пуль и нет от них спасения!

— С единорогом можно все порешать.

— Как⁈ Перестрелять обслугу? Это война!

— Можно сделать все проще. Я знаю, как.

— Вот мое слово, Зелим-бей. Ты обещаешь решить вопрос с пушкой и присоединишься со своими людьми, когда мы выдвинемся на правый берег Сочи. Нас поддержит князь Облагу. Если согласен, я тут же отпускаю людей Гечбы.

Правый берег Сочи соответствовал моим планам. Как только привезут лейтенанта Зарина, я планировал решить вопрос с освобождением Рошфора. Если сведения Лавана были верны, нам следовало возвращаться в долину Вайа и оттуда совершить бросок к реке Аше. Раз с Берзегом договориться нельзя, оставалось одно. Лихим наскоком ворваться в аул, где держат кавторанга, и его отбить. Горцы не знали, что такое оборона. Вся их тактика — партизанская вылазка и отступление. Если на аул нападали, оттуда просто все уходили. Потом возвращались и восстанавливали порушенное и сожженное. Я не сомневался, что ночная атака увенчается успехом и пройдет бескровно. Просто ворвемся в аул, найдем Рошфора и сбежим. Никто нам не помешает завершить мою миссию. Таков был план.

— Я согласен, князь Аридба!

… Лейтенанта Зарина привезли через неделю. Тщедушный, узкоплечий и некрасивый, он совершенно преобразился в минуту опасности. Проявил редкое мужество и не сломался, побывав у смерти в руках на борту корвета. Он не сумел взорвать корабль, как планировал. В плен попал в беспамятстве. На рушившейся «Месемврии» что-то на него свалилось и вышибло из него дух.

В плену ему, бедолаге, досталось. В ауле его то и дело притаскивали на пирушки и требовали, чтобы он пил в честь местных князьков. Зарин гордо отказывался. За это ему надевали на шею цепь и приковывали к столбу так, что приходилось стоять на цыпочках, чтобы не удавиться. Мальчишки бегали вокруг, кривлялись, бросались камнями и дергали за цепь.

— Лишь женщины жалели меня и тайком подкармливали, — делился он со мной наболевшим. — Постоянно отталкивая заздравную чашу, я заслужил уважение. Горцы переменили свое отношение. Цепь сняли и лишь заставляли писать письма родным и в лагерь с просьбой о выкупе. Они считали меня важным лицом и хотели непомерную сумму. Все мои уверения, что я беден и живу на одно жалованье, они называли уловкой. Лишь когда ваш жид…

— Джуури. Называй Лавана бэн Бэтуваля джуури. Он горский еврей, и заслужил нашу признательность. Если бы не он, не знаю, сколько бы вам пришлось проторчать в горах.