Коченисса опустила саблю. Боролась со слезами. Потом вложила в ножны клинок с надписью «пусть он коснется только неверного».
— Нет, Зелим-бей. Я тебя не трону. Ты не заслужил такой легкой смерти. Живи. Живи и мучайся. Живи, как и я. С ненавистью. Потому что, пока ты не убьёшь всех тех, кто виноват в смерти Цекери и Курчок-Али, ты не успокоишься. Мира и любви не будет в твоем сердце. Жри себя! Сожри себя! Это ты заслужил!
Коченисса тронула коленями коня. Я смотрел ей вслед. Она остановилась. Развернулась.
— А когда ты убьешь всех своих демонов, начнешь возвращаться к жизни, тогда не попадайся мне на пути. Тогда я и убью тебя! — прокричала она. Потом обратилась к отряду. — За мной!
«Вот и все! Прощайте мои мечты о спасении людей! Прощайте верные друзья! История Зелим-бея подошла к концу!»
Отряд ускакал. Мой бывший отряд, теперь возглавляемый хрупкой, красивой девушкой с железным сердцем и металлическим голосом. Творением моих рук. Я свалился набок. Завыл.
…Сколько я так пролежал — не знаю. Потом встал. Пошел в сторону Туапсе. Равнодушный ко всему. Без чувств, без слез. Пустая оболочка. Подобие человека.
К вечеру добрался. Шел, не обращая внимания на занервничавших солдат, уже выставлявших ружья.
«Прав был папа, когда говорил: „собаке — собачья смерть!“ А такой собаке, как я, и пуля — роскошь! Давай, солдатик, стреляй уже!»
Появился офицер. Это был комендант крепости, майор Середин. Резко окликнул всех, чтобы опустили ружья. Потом бросился ко мне.
— Константин Спиридонович! Что же вы⁈ Чуть грех не взяли на душу!
Я молчал.
— Что с вами? — несмотря на темноту, офицер рассмотрел мое мертвое лицо. — Что случилось?
Я молчал.
[1] Крепость солдатского спирта составляла 65 градусов.
[2] Карча — диалектное название вывороченных паводком деревьев, а также пней и коряг.
[3] Интересный факт. В американском флоте того времени у матросов была схожая традиция, описанная в «Белом бушлате» Германа Мелвилла. Этакий способ разнообразить надоевший рацион.
[4] Чеченское ругательство того времени. Типа «твой отец ест свинью» или «сын свиноеда».
Глава 22
Вася. Крепость Внезапная-Северный Дагестан, сентябрь 1838 года.
О случившемся ночью Милов, разумеется, никого в известность не поставил. Да и времени особо на это не было. Рота скоренько позавтракала жидкой кашицей из сухарей и спешно выдвинулась к Внезапной, наверстывая потраченное на ночевку время. Лосев, не без оснований, ждал разноса от Пулло за опоздание.
Крепость, еще одно творение Ермолова, занимала важное стратегическое положение. Напротив нее за рекой Акташ лежал богатейший торговый аул Эндирей — бывший невольничий базар всей Восточной Черкесии и место проживания знатнейших кумыкских князей[1]. Из него вели дороги в Нагорный Дагестан. Через Салатавию с ее дремучими лесами и знаменитым Теренгульским «оврагом», прорезывающим вдоль весь край — сложнейшее препятствие, через которое можно было перебраться всего по двум крутым тропам. За ней Гумбет и Андия — одно из богатейших промышленных обществ, славившееся производством превосходных дагестанских бурок. Гигантский Андийский кряж оканчивался в Салатавии огромными округлыми зелеными высотами, господствующими над Кумыкской равниной и упирающимися в долину Сулака. Туда, к перевалам в Андию, выдвигался отряд Крюкова[2].