Ноздри коня торчали над водой. Он был спокоен и уверен в своих силах. Слушался команды. Я направил его наперерез курсу кочермы. Теперь все зависело от ветра. Если утренний бриз заполнит парус корабля, мне его не догнать. Если же нет, оставался шанс нашпиговать тушку Белла свинцом.

Турки заметили меня. Убрали весла и ловко повернули свое «корыто» в сторону открытого моря. Кочерма набирала ход. Парус наполнил ветер. Разрыв между мной и Беллом стремительно увеличивался.

Я в бессилии застонал, отказываясь верить, что все кончено. Еще оставалась надежда, что или ветер стихнет, или выскочат откуда не возьмись бравые азовцы на своей ладье. И тогда Беллу не скрыться. Но все было тщетно. Кочерма удалялась. Конь все больше уставал. Он и так выложился, пока несся галопом к берегу. Нужно было разворачиваться и возвращаться. В последнюю секунду перед тем, как прекратить заплыв, я увидел, что на корме около рулевого возник англичанин, рядом с которым начал устраиваться кто-то из команды с ружьем. Я стал барахтаться на месте. Смотрел не отрываясь. Белл улыбался. Потом отвел ружье приготовившегося стрелять турка. И сначала взмахом руки приказал ему удалиться и не тратить понапрасну пули, а потом насмешливо помахал мне той же рукой на прощание. Оставалось лишь выдать малый боцманский загиб и признать свое поражение. Поплыл обратно к берегу.

Зачем я устроил гражданскую войну на землях шапсугов? К чему были все эти смерти, если главный виновник преспокойно плывет себе к турецким берегам, чтобы потом отправиться в свой промозглый Лондон? Наверняка, издаст книжонку о своих невероятных приключениях в Черкесии и затмит славу Спенсера. И будет хвалиться в гостиных перед изнеженными английскими дамами, повествуя о своих подвигах. Как он оставил с носом одного грека, чересчур много о себе возомнившего…

Боливар издал странный звук. Плавный ход его заплыва нарушился. Я сполз с его спины и поплыл рядом, уцепившись за гриву, чтобы облегчить ему возвращение. Но не тут-то было. Он явно заволновался. Чуть не погрузился в воду с головой. Испуганно заржал, захрипел, раздул ноздри. Я попытался поддержать ему голову, как-то помочь, спасти… Дергал за повод. Ругался. До берега уже немного. Нужно еще чуть-чуть усилий.

— Ну давай же, Боливар! Ты сможешь!

Боливар не смог. Глубина начиналась почти у самого захода в воду. Нам не хватило каких-то метров двадцати. Конь забился и сразу погрузился с головой…

Я, не отпуская тонкоременную узду, нырнул за ним. Боливар стремительно погружался вниз. Уже не боролся. Может, уже и был мертв. Его глаза были открыты. Никакого укора или страха в них не было. Лишь покорность судьбе. Я еще держался за поводья, тянул их вверх. Смирился, понимая, что еще мгновение, и мне также не получится выбраться. Резко дернул за уздечку, чтобы сблизиться с Боливаром. Успел произнести про себя «прости», успел поцеловать его в белую звездочку на лбу. После чего опустил поводья и, уже выпуская последние капли воздуха, забил ногами и руками навстречу проглядывавшему через толщу воды солнцу.