Глубокой ночью его разбудил крик часового с другого конца лагеря: «Слушай!». Вроде, и раньше кричали, а сейчас почему-то взял и проснулся. Он заерзал. Решил встать и отлить. Поднялся и замер.

В нескольких метрах от повозки, еле видный в отблесках бивуачных костров, стоял совершенно голый мокрый дрожащий человек. Его единственным нарядом был ремень на поясе, на котором болтался кинжал. Лысый череп выдавал в нем чеченца. Он настолько окоченел в ледяной воде, что не мог справиться с руками. Пытался ухватиться за рукоятку кинжала, но ничего не выходило. Сведенные судорогой пальцы не слушались.

«За баранами пришел? Поздно, батенька, всех слопали — осенила Васю „гениальная“ мысль. — Нет. Какие бараны? Он же нас резать приплыл!».

Милов оглянулся на близ стоявшего часового. Тот повис на своем ружье, ни на что не реагируя.

«Спит, собака!» — догадался Вася.

Он подхватил попону с земли и приготовил свой горлорез. Шагнул к чеченцу.

На глазах горца стояли слезы. Он все также трясся и был совершенно беззащитен.

Вася накинул на него попону, плотно обернул и вынул чужой кинжал из ножен. Осмотрел и далеко зашвырнул в реку. Начал энергично растирать чеченца. Тот что-то мычал, стуча зубами.

— Сейчас согреешься, и я тебя отпущу. Чтобы духу твоего после этого здесь не было. Якши?

Чеченец вряд ли его понял. Все также дико вращал глазами и скалил лицо в страдальческой гримасе. Наконец, смог выдавить из себя:

— Давелла гаккец![4]

— Давела не давела, проваливай!

Вася не стал унижать пленника пинком под зад, хотя очень хотелось. Мощный мужик. Перебрался в одиночку через речку. Достоин уважения.

— Топай, басурманин, пока я добрый!

Коста. Окрестности Туапсе, август 1838 года.

Я, не жалея, гнал коня во весь опор. Те, кто смог отправиться со мной, давно отстали. Вылетел на галечный пляж. Боливар тут же сбросил скорость и осторожно подошёл к самой кромке бескрайнего синего пространства, совсем не похожего на привычные ему реки. Понюхал соленую воду. Он не боялся моря. Он уже дважды плавал на приличное расстояние. Когда огибал устье злой Бзыби и когда его грузили на люгер «Геленджик». Плавать ему понравилось. Мягкая волна плескалась у его стройных ног, даря приятную прохладу.

Я вертел головой, высматривая турецких контрабандистов. И к своему ужасу увидел, как невдалеке отплывает одна кочерма. Выскочила как черт из табакерки из густых зарослей, подступающих к самому берегу. Задержать ее не было никакой возможности. Я был уверен, что Белл на ее борту.

Не задумываясь и на секунду, тронул коня, отправляя его воду. Боливар поплыл, изящно перебирая ногами. Я склонился к его шее, приготовив револьвер.