Мы уже ехали по пляжу. Впереди показался обгорелый и разбитый остов тендера.
— Все! С богом! Дальше ты один. Пешочком. Помни: от тебя зависит судьба твоих товарищей!
— И лекаря? Никодима Станиславовича?
— С лекарем сложнее. Буду думать! Ступай себе с богом!
Я поворотил коня, подхватив поводья запасной лошадки. Удалялся не спеша, все время оглядываясь. Моряк бойко ковылял в сторону лагеря.
Кружным путем поехал обратно, изучая местность. Нашел дорогу к аулу вдоль ручья. Через нечто вроде широкой ложбины между двумя зелеными грядами, густо заросшими каштанами. Наверное, там самая Каштановая щель, про которую говорил тамада. Мой Боливар уверенно цокал по каменистой осыпи.
Уже показались первые сакли. Меня заметили. Мои бодигарды гикнули и понеслись навстречу. Сейчас примутся ругаться, что таскаюсь в одиночку по туапсинским холмам.
Из густых ежевичных кустов раздался тихий свист. Потом меня вдруг окликнул по-русски тонкий детский голосок.
— Дядя! Выкупи и меня!
Я остановил коня. Склонился в седле, будто поправлял что-то в сбруе. Из кустов на меня пялились испуганные детские глазенки.
Глава 9
Вася. Дорога Поти-Тифлис, июль 1838 года.
— Устроили представление! — тихо шипел Руфин, чтобы слышал только Вася. — Еще и предупреждают! Ох, ты ж, жена героя! Тамара Георгиевна! Блестящая женщина! Небось, эта блестящая — на пять пудов. Лошадей не напасешься!
Вася тихо улыбался, слушая брюзжание Дорохова. Ему было, в общем, наплевать. Велено сопроводить? Так тому и быть. Не это же главное! Главное, что в Тифлис!
— Еще и немым пиратом пугают! — Дорохов никак не мог успокоиться. — Меня! Ну, нет! Я такого унижения так не оставлю! Матерь Божья! — тут Дорохов без паузы сменил шипение на восторженный возглас.
Вася очнулся, поднял голову. И сразу понял причину такой резкой смены тона у Дорохова. Впереди уже можно было разглядеть пару, которую им нужно было сопровождать и охранять. Оба — и алжирец, и совсем юная девушка в походном платье — внимательно смотрели на приближающихся мужчин. И эта девушка, которую Алексеев почему-то называл по имени-отчеству, была невыносимо хороша и заслуживала тысячи восторженных восклицаний.
Тех порядка сорока шагов, которые оставались до Тамары и Бахадура, Васе хватило, чтобы и разглядеть в подробностях, и оценить красоту девушки. Сразу отметил её стать. Стояла в четверть оборота, ровно держала спинку. Руки сложила в замке на животе. Длинная тонкая шея, голова в гордой посадке. Черные глаза. Тонкий прямой носик. Легкая улыбка. Взгляд живой с едва заметной, но доброй насмешкой. Идеальные пропорции фигуры. Высокая грудь. Тонкая талия. Вася удивился, когда, оценив все это по скупой солдатской шкале (будто докладывал начальству свои соображения о рельефе местности, будущего поля битвы, и разведданные о враге), неожиданно выдал совсем нехарактерный для себя эпитет «скульптурная красота». Потом порадовался за себя, что так верно определил самую суть достоинств Тамары. Но только внешнюю. Потому что если в холодном мраморе и можно было бы передать в точности все пропорции тела и черты лица, то уж никак нельзя было бы одновременно с этим передать еще и необыкновенную живость Тамариного лица, мягкий блеск её глаз, ровное дыхание, чуть вздымающее её упругую грудь. И уж совсем невозможно было бы передать то стойкое желание, которое сразу возникло при взгляде на девушку: желание просто прикоснуться к ней, чтобы почувствовать панбархат её кожи, пропустить через себя электрический разряд сбивающегося дыхания и нарастающего томления. Не было сейчас у Васи Милова, охальника и любителя пошуровать под юбкой у женского полу, похабных мыслей. Не думал он по обыкновению о задранных к небесам ножках и громких криках. К той девушке, к которой он приближался, такие картинки совсем не липли и вызывали мгновенное отторжение. Он, насмотревшийся за прошедшие недели на самые грязные человеческие испражнения, быть может, просто получил награду от Господа, явившего ему пример абсолютной чистоты и нежности.