Я опустил голову, шагнул навстречу и зарылся у неё в груди. Она обняла мою голову.

— И Цекери, — продолжал я, борясь со слезами. — И Боливар. И девушку хорошую погубил.

Тамара, не переставая, гладила меня.

— Пойдём, — прошептала. — Не нужно на улице.

Ничего не говорила, гостиницей не хвалилась. Не призывала порадоваться нашей просторной комнате, спальне. Усадила за стол.

— Что нужно? — спросила только.

— Переодеться. Нужно к коменданту явиться.

— Хорошо.

Вынесла форму. Помогла переодеться.

— Пойти с тобой? — спросил Бахадур.

— Нет. Не нужно, — ответил я безразличным тоном, цепляя эполеты.

Дошел до коменданта. Как только доложился, комендант, кашлянув, сообщил, что я по приказу из Петербурга, впредь, до выяснения обстоятельств, должен быть посажен под домашний арест. Удивился, когда я совсем не отреагировал на это грозное известие. А к чему стенать? Ожидаемо. Еще Головин предупредил.

— Хорошо. Понятно, — только плечами пожал. — Сопроводите? Охрана?

— Ну, какая там охрана! — ответил комендант. — Одного солдата посажу для вида. Вы же никуда не убежите?

— Даю слово.

— Этого достаточно.

Вернулся. Тамара и Бахадур были напуганы. Я их успокоил. Они сделали вид, что успокоились. Я завалился спать.

Последующую неделю я молчал. Спал отдельно от Тамары, в другой комнате. Что-то ел. Как полагается, много пил. Тамара пыталась поначалу меня как-то растолкать. Потом оставила эти пустые попытки. Бахадур также приставал. Но и его я не слушал. До поры.

Однажды вечером Бахадур приоткрыл дверь в комнату, где я обнимался с кувшином кахетинского. Подошёл ко мне. Смотрел гневно.

— Тамара плачет! — указал он мне на дверь в спальню.

— Что поделаешь, — ответил я. — Бывают такие дни. Не все же время веселиться?

В следующую секунду я оказался на полу, расколотив кувшин. Получил удар такой силы по уху, каких прежде ни в одной из жизней не получал. Было за что. Бахадур мог бы мне простить все на свете, за исключением единственного. Он никогда не смог бы простить мне слёз Тамары. Я не успел что-либо предпринять. Алжирец уже крепко схватил меня за шкирку обеим руками, наклонился надо мной и… начал говорить. Да, да! Говорить. Не жестикулировать. Говорить! Понятно, что слов не было слышно и не могло быть слышно. Но та ярость, которая охватила Бахадура, с лихвой компенсировала все остальное. Я все понимал, что мне сейчас говорил мой друг, с легкостью разбирая его страшный наждачный клекот.

— Я и тебя убью за Тамару! — кричал Бахадур. — Хватит ныть! Хватит себя жалеть. Сделанного не воротишь. Парней не воротишь. Коня не воротишь. Кто виноват в этом?