Или просто потому, что боролся. Не падал духом и хотел успеть принести как можно больше пользы стране.

Но роковой час был все ближе и ближе.

24 октября со мной случился обморок. Прямо в кабинете, в момент, когда подписывал последние документы Общества военно-технического прогресса имени императора Александра III и записку для Ники, чтобы никогда не позволял генералу Алексею Николаевичу Куропаткину командовать армией.

Очнулся в своей постели.

— Какое сегодня число? — спросил у тут же склонившегося надо мной Вельяминова.

— 25 октября. Вы сутки не приходили в сознание. Стонали.

Все тело затопила боль, воздуха не хватало, даже кислородная подушка не помогала. Но нашел в себе силы позвать жену, детей и братьев с невестками.

Они пришли. Плакали. Встали на колени.

Я, запинаясь, прочитал молитву «верую Господи и исповедую».

— Причастие, — попросил, едва справляясь с одышкой.

Прибежавший отец Янышев совершил обряд.

— Ники, будь сильным, — вырвалось у меня. — Когда придет время, не вздумай довести дело до войны с Германией.

Николай вздрогнул. Прижал ладони к опухшему лицу. Ничего не ответил. К нему подошли Сергей и Владимир. Обняли.

Минни повалилась на пол в глубоком обмороке. Ее унесли в соседнюю комнату. Сын зашелся в глубоком рыдании. Вслед за ним зарыдали и остальные дети.

— Позовите отца Иоанна.

Старец явился. Помазал меня елеем из лампадки.

— Прости, царь, — сказал прощаясь.

— Задержитесь, — позвал я слабым голосом. — Все остальные покиньте комнату.

Меня послушались.

— Разреши мне помочь, — вымолвил старец.

Я промолчал. Чем тут уже поможешь…

Иоанн Кронштадтский положил обе руки на мою голову. Я ровным счетом ничего не ощутил. Терзающая меня боль мешала не только думать, но даже слышать. Священник тихо молился, но слов разобрать я не мог. С трудом выговорил, когда он умолк:

— Отец Иоанн! Я не питаю надежд, что ваши молитвы об исцелении способны мне помочь. Другого жду. Скажите, вы можете прозреть будущее?

Старый пастырь ответил не сразу, словно колебался, можно ли быть со мной честным.

— Иногда случаются странные ведения… — осторожно сказал отец Иоанн, не отпуская моей головы, и вновь замолчал.

Внезапно я понял, что боль отступила настолько, что наступила ясность мыслей. Не стал задаваться вопросом, послужили ли руки отца Иоанна целебным бальзамом или организм подарил мне передышку в последние минуты. Думалось об ином.

Грань жизни. Уже третья по счету. Мне дано дотронуться до нее, услышать ее биение, почувствовать ее вкус, запомнить недоступное всем людям на свете. Даже могу предположить, что меня ждет за ней, и потому не испытываю страха перед смертью. Но не могу предвидеть, что оставлю после себя. В 1894-м году.