— Когда тебя заводили сюда, ты мог увидеть в помещении охраны остановившиеся часы, — спокойно, без драмы, словно роняя капли из стакана, начал цедить я слова. — Они не идут. Замерли на месте на отметке шесть часов, двадцать две минуты. Это время, когда в подвале прогремел взрыв. Степан Халтурин подорвал пуд динамита. Он на свободе, а одиннадцать солдат-финляндцев лежат в могиле. Честные солдаты, герои последней войны. И ты называешь это «чистыми помыслами» и заботой о благе народа?
— Народ когда-нибудь проснется и все поймет. Мы…
Не стал его дальше слушать. Развернулся и вышел.
Мне расхотелось говорить с этим подонком. Все, что хотел, уже услышал.
И укрепился в мысли, что, как верно сказал один человек, террористов следует уничтожать любыми средствами, «мочить в сортире». Дай им волю, они пол России перебьют во имя химеры. Убедив себя, что моя, например, смерть сподвигнет Петербург на восстание.
Нет, ребята, никто на баррикады не полезет. Время еще не пришло. А если мне повезет, то никогда и не придет.
Только нужно выжить. И первым делом пока прикинуть, как уцелеть завтра во время похорон Достоевского.
Глава 18
Суббота, 31-е января, день похорон Достоевского.
Все мои планы их посетить пошли лесом прямо с утра. Поступавшие во Дворец доклады говорили обо одном — нет никакой возможности ни пробиться на Невский и присоединиться к процессии, ни проникнуть в Лавру. Погребальная процессия направилась туда от дома писателя в Кузнечном переулке, но двигалась черепашьим шагом.
Подобных похорон и панихиды Петербург еще не видел. Да что там столица — вся Россия не сталкивалась с таких стихийным выражением горя. С таким спонтанным выплеском на улицы тысяч людей. Они просто хотели проводить в последний путь властителя дум православной России.
— Хорошо, наверное, книжки писал, раз столько людей собралось. Как царя хоронят, — говорили в толпе простых обывателей, ни разу в руках не державших ни «Дневники», ни «Братьев Карамазовых».
Таких зевак было немало, но атмосферу задавали не они, а учащаяся молодежь. Для нее Достоевский был кумиром. И это радовало. Как и то, что революционерам на похоронах делать было нечего. Вот они-то как раз писателя ненавидели, окрестили ренегатом, любителем «постного масла».
— Тем не менее, ехать сейчас в Лавру смерти подобно, — Ширинкин был непреклонен. — Государь, вы просто не понимаете, о чем просите. Колонны прибывают одна за другой, в учебных заведениях отменили занятия. Манифестация растянулась на версту. Гроб несут на плечах почитатели таланта писателя. Полиция еле справляется.