— Удивительно, но никаких беспорядков. Все организовали в частном порядке да как ловко! Красивое зрелище! Величественное. Гирляндами оградили проезжую часть. Экипажи не могут проехать, весь центр встал, — вторил Лорис-Меликов и успокаивающе подсказал: — Государь, нет поводов для волнения. Сегодня не случится панихиды, ее перенесут. Слишком большая задержка. Никто не ожидал такого вавилона.

— То есть отпевание и захоронение завтра, в воскресенье?

— Да. Это уже очевидно. Но ведь у вас по плану посещение традиционного развода в Михайловском манеже.

Я скривился:

— Как сравнивать воинскую церемонию и такое событие, как похороны Федора Михайловича!

Этот довод вынудил отступить Ширинкина, а вслед за ним и Лорис-Меликова. Для министра мои слова стали очередным разрывом шаблона, но он уже ничему не удивлялся.

Решили перенести на вечер принятие окончательного решения. Предупредил всех присутствующих, чтобы рот держали на замке.

— Хоть намек проскочит о моем намерении, в порошок сотру! — предупредил я, грозно пуча глаза и особенно выразительно глянув на Сашу Адлерберга, известного болтуна.

Мой министра императорского двора меньше всех сопротивлялся и поражался случившимися со мной переменами. Голова другим была занята. Когда он примчался ко мне во дворец, я-то, наивный, думал, что будет отговаривать от смены коменданта Дельсаля. Или от реформы Службы городовых стражей. Или от приближения к моей персоне новых, никому неизвестных людей. Или от поездки в Лавру.

Не угадал.

Графа Адлерберга занимало только одно — его колоссальный проигрыш в карты министру финансов Абазе.

— Выручай, Саша, в последний раз прошу, — ему одному было позволено обращаться ко мне по имени. Свою просьбу он выговорил торопливо и не сколько не стыдясь присутствующих.

Он был рядом с Александром II практически всю жизнь. И в горе, и в радости. В заграничных поездках, при венчаниях на царство и с женами, в момент подписания судьбоносных законов. Вместе кутили, вместе старели. Как царь проглядел, что тезка так измельчал? Ну какой из него министр двора? Так, баловень судьбы, прожигатель жизни, этакое недоразумение уходящего века. Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты.

«А ведь Адлерберг — это зеркало русской аристократии, зубами цепляющейся за свои привилегии, — подумал я, искоса поглядывая на бывшего товарища. — Огромный должностной оклад, бесплатно в распоряжении семьи целый казенный дворец на Фонтанке, поблизости от жандармов. Истинный трутень!»

Когда я на совещании не терпящим возражений тоном сказал, что поеду на похороны Достоевского, все заговорили разом, перебивая друг друга. Лишь Сашка промолчал, думая о своем. Уткнулся взглядом пол, будто дырку затеял в нем прожечь. Обещания закрыть его долг он так от меня и не дождался.