Новоиспеченный полковник ОКЖ схватился за голову.

— Кто-то представляет, какая будет толпа? Это невозможно! Решительно невозможно! Ладно террористы, они скорее всего решат пропустить похороны. Но что делать, если толпа бросится? Вас же стопчут. И никакого оцепления не хватит сдержать натиск.

— Не обсуждается! — я был непреклонен. — Русский человек не станет вести себя подобно зверю на кладбище. И не забывайте про повод! Не на меня придут смотреть. Долг памяти отдать.

— Я завтра поседею! — в отчаянии вырвалось у Ширинкина.

— На государя нужно надеть двойную кольчугу, — спокойно предложил Судейкин. — По типу той, в которой я ходил на захват киевских бомбистов.

— Не возражаю, — согласился я.

— Я, конечно, размещу тайных агентов в толпе. Пропуска уже раздобыл.

Ширинкин показал нам пачку бланков в черной траурной рамке. Внутри — факсимиле Достоевского и две лаконичные надписи: «Родился 30 октября 1821 г.» и «Скончался 28 января 1881 г.»

— У входа в Лавру поставлю самых толковых жандармов в форме. Тех, кто обладает хорошей памятью на лица. Если кто-то из отпетых нигилистов решится прийти, то при виде известных всему городу сыщиков тут же развернет оглобли и поспешит скрыться. Наша задача — не задержать, а не допустить эксцессов.

— Согласен, — повторил я.

— Караулы по маршруту следования выставим позже. Для обратного пути.

— Толково.

Безопасники меня мурыжили больше часа. Потом разъехались все готовить.

Я вернулся в кабинет работать над речью. Княгиня скреблась под дверью, просила прощения.

— Завтра, Катя. Все завтра.

Трудный день подходил к концу. Днем было тепло, чуть выше нуля, но к вечеру похолодало. За окном задувал ветер с Невы. Его удары в оконное стекло я слушал, лежа на своей узкой кровати. Учил назубок написанную речь, словно вернулся во времена студенческой юности. Как заснул, не заметил.

Встал затемно. На Невском еще горели фонари, когда пришло время выезжать — Ширинкин настоял, чтобы мы попали в церковь раньше основного потока.

Вышел во двор. Одетый в теплую шинель, все равно ощущал, как от нервного напряжения у меня холодило спину, когда усаживался в закрытый экипаж, в высокую карету, на рессорах, с колесами, обтянутыми толстым слоем гуттаперчи. Считалось, что мягкая часть колеса способна отчасти парализовать действие взрывчатых веществ.

Я откинулся на спинку дивана, обтянутого стеганым синим бархатом. С легкой усмешкой посмотрел на шнур, пропущенный через переднюю стенку экипажа и одним концом привязанный к руке лейб-кучера. Эта была примитивная сигнальная система: если потянуть за веревочку, мой персональный «водила» Фрол Сергеев остановит карету.