— Господа, позвольте мне сказать пару слов, — обратился я к тем, кто уже сформировал круг вокруг могилы.

Ближний круг — вдова, дочь, личные друзья семьи.

Распорядители похорон с трудом оттеснили напиравшую толпу.

Мои телохранители не вмешивались, зажимали меня своими телами. Кох тискал эфес сабли и сердито буравил глазами любого, кто порывался приблизиться.

Меня немного беспокоил Ширинкин и его люди. Новоиспеченному полковнику вынь да положь возможность выкинуть какой-нибудь дивный фортель. Например, убрать меня с траектории возможного выстрела безжалостного террориста.

Не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы это сообразить, все читалось по его мимике. Доблестный Евгений Никифорович очень походил сейчас на охотничью собаку, сделавшую стойку перед броском. А ну как прыгнет вперед на глазах изумленной чистой публики и, защищая государя, ненароком столкнет в разверстую свежую могилу.

— Это честь, Ваше Величество, — слабым голосом выдала мне разрешение Анна Григорьевна Достоевская, миниатюрная миловидная женщина с бледным потерянным лицом. Ее круглая меховая шапочка с длинной траурной вуалью, спускавшейся на спину, качнулась. Стоявшая рядом дочь подхватила ее под руку. — Благодарю вас за пенсию, это было очень трогательно.

Слегка склонив обнаженную голову, я начал свою прощальную речь:

— Ужасное горе постигло семью Федора Михайловича, его близких да и всю Россию — нас покинул писатель, при жизни занявший почетное место в русской литературе.

Гул стих, как по мановению волшебной палочки. Тысячи лиц вытянулись от удивления. Жители Петербурга, отправившись в Лавру, никак не ожидали увидеть меня. И тем более — как я произношу речь. Слов разобрать не могли, да это и не важно, прочтут завтра в газетах. Их потряс сам факт. На глазах рушился целый мир — миф о затворничестве царя в стенах Зимнего дворца, о его страхе перед покушением. Вот же он, император, только руку протяни. Один, среди огромного людского моря.

Люди не только запрудили любое свободное пространство, но висели на памятниках, деревьях, решетках, даже на каменной кладбищенской ограде. Тужурки и шинели студентов, шубки барышень, поддевки, меховые пальто, черные одеяния монахов. Казалось, тут собралось все разночинье Петербурга. Среди этого многоцветья темных тонов крошечными островками белел снег на крестах могил и на ветвях старых лип.

Собравшимся было невдомек, что мое сердце ходило ходуном, а тяжесть двойной кольчуги давила на плечи. И они не замечали группу моих телохранителей, в крайнем напряжении сжимающих револьверы в карманах. Они не обращали внимания на перекошенное лицо Ширинкина, одетого в штатское и готового при малейшей опасности закрыть меня своим телом. Нет, они видели лишь меня, в знакомой всей России шинели с пелериной, с непокрытой головой, со скорбным видом стоящего около гроба.