И я продолжил:

— В России много дурного, много неустроенности, невежества, суеверия, отживших форм общественного уклада. Так боритесь с этим, не поджигая собственный дом. Созидания, а не разрушения ждет народ русский. Просвещения, а не призыва к топору. Научи ловить рыбу голодного вместо того, чтобы отнять ее у удачливого соседа. Как много полезного может сделать наша молодежь, если услышит мои слова. Я закончил!

Ответом стала тишина. Слева от меня бочкообразный господин в пальто с широким бобровым воротником, напоминающим спасательный круг, напяленный на шею, осторожно кашлянул, привлекая мое внимание. Он хотел принять эстафету, чтобы тоже выступить.

Его одернули. Людям требовалась небольшая пауза, чтобы осмыслить выступление государя.

Речь, конечно, получилась выспренной. Но на то она и речь, куда же оратору без пафоса, пусть и над могилой? Это с одной стороны. А с другой — всем сестрам по серьгам выдал, глядишь, хоть что-то посеял в сердцах. Судя по прострации, в которой пребывала внимавшая мне публика.

Сочинил эту речь я сам. Два дня мучил разум, пытаясь выдать нечто удобоваримое. И в «высоком штиле», созвучном текущей эпохе. Вчера вечером отшлифовал до конца, отказавшись от обеда, на котором мне обещали подать седло дикой козы с каким-то хитрым соусом.

Лорис так и не смог быстро организовать взаимодействие с талантливыми перьями России, а то, что притащил от своих штатных щелкоперов — от этого у меня волосы на голове дыбом встали. Так что все сам. Что вышло, то вышло.

Я подошел к вдове Достоевского. Она, этот ангел-хранитель Федора Михайловича, заслуживала царского внимания.

Произнес дежурные слова утешения. Склонился, поцеловал ей руки, совсем не думая о протоколе. И зажатый в коробочку телохранителей, двинулся в глубину Тихвинского кладбища. К неприметной калитке в ограде, за которой меня ждала карета.

Ее окружал кордон полицейских и спешенные казаки с карабинами в руках. Самое узкое место моей поездки. Именно сюда, к выходу с кладбища, опомнившись от шока, вызванного моим появлением, могли прибежать народовольцы. Ширинкин больше всего этого опасался.

Но все прошло без эксцессов, мы спокойно отъехали от Лавры.

— Во дворец? — спросил Кох.

— Нет, — я потянул за шнур, призывая Фрола остановить карету на подъезде к Николаевскому вокзалу.

Кортеж замер. Из кареты охраны прибежал Ширинкин.

— Почему остановились?

— Без четверти полдень, — я продемонстрировал начальнику охраны карманные золотые часы от английской фирмой Томаса В. Г. Томаса, подарок королевы Виктории, и постучал по циферблату. — Успеваем на развод в Михайловский манеж.