Эх вы, флотоводцы! Почему своим умом до этого не дошли? Какая жалость, что в моем распоряжении оказалось так мало времени. Уверен: копни я поглубже, и вылезут вопиющие недостатки в оперативном командовании.

Уже начал раздражаться. Поэтому высказался напористо:

— Не только верю, но и настоятельно советую заняться проработкой вопросов противоторпедной защиты кораблей и рейдов. И организацией серьезного патрулирования военных гаваней. Чтобы не получилось, что под вашим носом противник мин накидает.

Замолчал, утер пот с лица.

— Может, воды? — участливо предложил Михаил Алексеевич Реунов. — Или чего покрепче? У нас, конечно, такой братины, как на «Синопе», нету, но чем богаты, тем и рады.

— Ах вы хитрецы! — засмеялся я, а за мной и остальные офицеры, сообразившие, что накачка подходит к концу.

Реунов намекнул на прошлогоднюю историю, когда царь провел три дня на борту броненосца «Синоп». Дело было так. Командир корабля отказался пить, сославшись на то, что не употребляет алкоголь. Александр III со смехом сказал: «Если командир не пьёт, подарю в кают-компанию братину — пусть офицеры выпьют!» Сказано — сделано. Когда царю показали проект братины-ендовы вместимостью с ведро, он приказал сделать её «на три» — по числу дней, проведенных на борту.

Я не стал обещать «екатерининцам» такого подарка. Чувствовал себя уже на последнем издыхании. Попил воды, начал прощаться. И понял, что снова серьезно переоценил свои силы. Броненосец покидал в полуобморочном состоянии.

Густой оранжевый закат, раскрасивший небо в умопомрачительные, но тревожные краски — вот и все, что помнил. Ни как оказался снова на «Тамаре», ни как добрался до Ливадии — ничего. Провал.

В сознание возвращался урывками. Более-менее пришел в чувство 17-го октября. Даже смог встать с постели.

Это был особый день — день чудесного спасения царской семьи в 1888 году. Его повсеместно отмечали торжественным традиционным молебном. Вся Россия соберется в церквах и будет возносить молитвы за мое выздоровление.

Последние бюллетени, публикуемые уже десять дней в газетах, ничего хорошего не пророчили. Пульс, давление, состояние тела, легких, сердца внушали все больше и больше опасений. Страна замерла в ожидании смертельной развязки.

Весь мир замер. В Ялте пришвартовалась яхта какой-то немки, и туда регулярно шастал доктор Лейден. Докладывал. Об этом мне со смехом поведали Вельяминов с Черевиным.

— Пусть шастает. Мой пульс превратился в фактор мировой политики. Вильгельму не терпится дождаться смерти русского императора, который одной лишь своей фигурой внушает ему трепет.