Ольха привстала, но тут же снова присела, продолжив шепотом:

— Вот знаю, что у Добрыни рак, но ничего не могу поделать. Симптомы у него, вообще-то, начали проявляться почти сразу. Облученный рабочий не вылезал из сортира, а когда приполз ко мне среди ночи, ткани уже начали отмирать. Сейчас в относительно изолированном лазарете лежит просто заживо гниющее тело. И что я могу ему предложить? Нет даже обезболивающего. Дала спирта. Больше никак не могу облегчить его муки. Я долбанный доктор лишь по названию! — Ольха придвинулась, в бессильной злости зажимая кулаки. — Я прошу тебя, Зёма, надо как-то облегчить его муки. Он сначала стонал, потом кричал, перебудив под утро весь вагон. Сейчас же эти мольбы об убийстве слушать невозможно. Прояви гуманизм, шеф. Я сама готова нажать на курок. Народ притих по купе и молча слушает. Но я не могу — команда твоя. СДЕЛАЙ ЧТО-НИБУДЬ — ИЛИ Я САМА!

Зиновий вздохнул и потянулся к рюкзаку под столиком. Там лежал старый Макаров Брусова. Свободный от любой радиации пистолет с почти вековой историей. Адмирал не брал его наружу.

— Сама, говоришь? Нет, это — моя работа, — твёрдо ответил парень, тиская рифлёную рукоятку.

— Да не всё так просто, — вздохнула доктор.

— Что ещё?

— Иван Столбов, — почти по буквам произнесла Ольха. — Он и сейчас должен быть на смене, но Салават его подменяет.

— Ясно… друг, — обрубил Зиновий.

Появилось стойкое желание дать Фортуне по лицу, будь она хоть как-то олицетворена в живых образах.

— Сидит рядом и рвёт волосы, глядя на агонизирующего товарища. Но его мольбы о смерти всячески отвергает, — добавила совсем тихо Ольха.

Завхоз застыл, обдумывая услышанное. Да, надо облегчить муки, раз ничего другого сделать не мог. Ещё несколько дней назад это был крепкий, здоровый мужик в самом расцветет сил. А сегодня — пулю ему в лоб, как какой-то скотине. А всё почему? Потому что не повезло парню? Это лживое, подлое слово — «везение».

— Проехали посёлок Ласточка, — сообщил тем временем по рации машинист.

Состав ехал, завтрак варился, Пий кидал дрова в топку один, наверняка задавая вопрос, где его напарник. Жизнь шла своим чередом. А разнорабочий Столбов, здоровенный детина, теперь был нетрудоспособен.

«Надо сделать то, что требуется. Гуманизм в том и заключается, что стоит переступить через себя и позволить чему-то свершиться вне зависимости от твоего эгоистичного „спасения собственной души“», — пришло в голову оправдание очередному убийству.

— Надо, — обронил Зиновий вслух, выходя в коридор.

— Надо, — повторила как под гипнозом Ольха, встав за спиной.