Вдвоём пошли в коричневый мужской вагон. Ноги были как деревянные, руки дрожали. Завхоз едва не выронил пистолет по пути. Ольха за спиной шла, качаясь, как бычок из сказки.

Все купе, едва завидев шефа с пистолетом, погрузились в могильную тишину. Застыли, прислушиваясь к каждому шороху в коридоре. Ощущение, что живых не было вообще.

Зиновий отодвинул дверь лазарета, и увиденная картина больно ударила по глазам. Добрыня превратился в тухлого гниющего урода: вздувшееся обезображенное лицо большими кровоточащими губами кусало края одеяла. Кровь шла из дёсен, что уже лишились зубов. Человек стонал, чудовищной силой воли не позволяя себе кричать. Лишь ещё живые глаза отчетливо говорили, сколько в нем скопилось внутри боли. Он осознано плавал между двумя мирами, почти перестав понимать, почему его все еще держат в этом мире. Почему не дают уйти в лучший, освободить от боли?

Богатырь Столбов уставился на Зёму ненавидящим взором. То на него, то на пистолет в его руке.

— Шеф, — протянул Добрыня умоляюще.

Это длилось какие-то секунды. Столбов подался навстречу, попытавшись помешать, но завхоз первым сорвался в действие.

— Какого хрена ты сидишь здесь? Я дежурства не отменял! — Почти не понимая, что творит, Зиновий схватил Столбова за шиворот рубашки и отбросил в коридор, добавляя пинка для разбега. — Живо на кочегарню! Иначе без завтрака и обеда останешься!

— Шеф, не надо! — запоздало закричал тот из коридора, поднимаясь с пола.

Но Ольха и прибежавший Демон уже повисли у него на плечах, заламывая руки и мешая подняться. Он мог их скинуть, но в следующий момент на Столбова в коридоре навалились всей толпой, окончательно похоронив его попытки подняться.

Крепкий от природы, Столбов обладал недюжинной силой, но против коллектива не попрёшь.

Завхоз закрыл дверь купе. Перевел взгляд на Добрыню.

— Прости, мужик. Ты был хорошим рабочим. Передай адмиралу по ту сторону, что мы постараемся прожить немного дольше.

Больной моргнул, не в силах даже ответить. Это была уже лишь тонкая оболочка, из которой на волю просилась измученная душа.

Подземник поднял пистолет, подхватил соседнюю подушку и приставил её к лицу Добрыни. Палец дёрнул курок. Приглушенный выстрел, тем не менее, оглушил. Не уши, а что-то внутри. В самом разуме вдруг всё затихло, глядя, как по подушке расползается кровавое пятно…

Очнулся на соседней полке в лазарете долгие минуты спустя. Пришёл в себя с ясными мыслями о том, что, подобно сожжённому в Средневековье за «еретические» взгляды учёному, предводитель экспедиции так же стойко должен держаться своей правды. Что бы ни случилось, этот внутренний стержень — ощущение своей правоты — должен быть. Обязан быть! Иначе всё рухнет. Вообще всё. Весь проклятый мир вокруг перестанет иметь значение.