У двери я тронул ладонью верх косяка — по нашей привычке. Ржевский этого жеста не заметил.

Снег к этому часу подсыпало мелко, без ветра. На тропе от его двери до моей лежал один свежий след — обходящий, не наш. Шёл я медленно. Левая ладонь — под локтем правой. Правая в кармане не дрогнула.

У дровяника, на полпути, я остановился — поправить шинель. Стоял минуту, не больше. Над крышей хаты Ондровца висела одна низкая звезда, и я её принял к сведению, не называя по имени; в карпатскую зиму я разучился искать имена для звёзд.

В голове у меня держался плотный жар не от стыда и не от страха — от того, что у меня в полку оказался ещё один человек, который умел собрать у себя в голове то, что мне ещё предстояло. Я Ржевского узнал сегодня не по службе. Я его узнал по способу, как он говорит о собственной совести: без полутонов, не оправдывая себя, не казня. Это умели в полку до меня не двое и не трое; это, видимо, умели единицы. Карпов умел. Ляшко — иначе, через медицину. Ковальчук — через работу. У каждого из них для этого был свой язык. Ржевский сегодня свой мне дал — целиком.

И второе, что у меня встало само, без приглашения: «Подпоручик». Он это слово выронил, как офицер кладёт ключ от чужого ящика — не тайком, а прямо, на стол; так показывают, что знают, и что доверяют тому, перед кем кладут. Бумага была подписана; завтра или послезавтра она дойдёт до нашего штаба, и Козлов прибежит с ней по тропе. До этого момента у меня в полку был один человек, кто знал об этом раньше меня — и этот человек выбрал способ, который меня согрел: рассказал сначала Манчжурию, и только потом — обращение.

У себя в землянке Фёдор спал за перегородкой; печь держала тепло — он подкинул, видимо, перед сном. Свеча на столе стояла короткая, фитиль наклонён налево, пламя дышало одной кромкой. Я свечу не поправил.

Тетрадь моя лежала закрытая, под папкой довольствия. Перо номер восемьдесят шесть на месте, рядом с перочинкой.

Я посидел минуту у стола. Положил левую ладонь на тетрадь сверху — не открывая. Подержал.

То, что мне сегодня сказали, в тетрадь не идёт. В тетради у меня лежат записи — для приказа, для роты, для тех, кто будет писать дальше за мной. А слова Ржевского — не для приказа. Не для роты. Не для тех, кто пишет дальше. Они — для меня одного, и хранятся не на бумаге.

У меня в голове осели в один ряд две тени Ржевского — без лица, безымянные, чужие, и при этом его. Я их не видел и не увижу. Но я их теперь знаю как факт.

Я снял шинель. Свечу прикрыл ладонью с двух сторон, дунул короче, чем обычно. Угли в печи дышали.