Карпов лежал в той же хате, что и в декабре, — на восточной окраине села, у сапожника, у которого жена пекла, а сам сапожник был в Прешове на заработках уже три года. Хата стояла ниже остальных, на полугоре, наполовину врытая в землю; крыша гонтовая, низкая, с ледяной бахромой по карнизу; вход в сени — через ступеньку из плоского камня, обмёрзшего до белого блеска. В горнице стояла печь — большая, с лежанкой; на лежанке Карпов и лежал последние пять дней, не спускаясь. Хозяйка — женщина лет шестидесяти в тёмном платке, имени её я так и не узнал, — днём пекла лепёшки, ночью спала на печке поверх Карпова, наискосок: ей было приказано Ляшко не спать ниже больного, чтобы тепло шло вверх. Она исполняла это с тем молчаливым тщанием, с каким исполняют не работу, а долг. Я вошёл с Ляшко вторым.

В хате пахло двумя вещами — камфорным спиртом, которым Ляшко растирал Карпову спину, и сушёной липой (липовый цвет, заваренный в чугуне; Карпов с детства пил при простуде липу, говорил мне об этом ещё в декабре). Ни один из этих запахов не был запахом санитарной. Санитарная пахнет иодоформом, эта хата — домом старого офицера, который умирает у чужой печки, как у своей. На лавке у двери стоял медный таз с водой — едва тёплой; в нём плавала тряпица, которой хозяйка обтирала Карпову лицо по утрам. На подоконнике сохло пять или шесть мокрых платков. На столе — чугун, накрытый полотенцем; полотенце пахло липой.

Хозяйка стояла у печи, спиной к нам, и не оборачивалась. Когда мы вошли, она перекрестилась — не на нас, на икону в углу. Сапожник, кажется, был униат: икона стояла католического складу, с латинским «IHS» на свитке. Хозяйка перекрестилась трижды, по-восточному, обходя «IHS» взглядом. У неё был свой счёт с этой иконой, до нас не относящийся.

Карпов был под двумя одеялами. Одно — серое суконное, ротное; второе — лоскутное, хозяйкино, с васильковым кантом по краю. Поверх — тулуп Бугрова, который тот отдал на третий день, не спрашивая. Из-под тулупа было видно только лицо — серое, как штукатурка, и две жилистые кисти рук на одеяле, поверх.

Глаза Карпова открылись, когда мы вошли. Глаза у него были прежние — внимательные, с усталостью на дне.

— Антон Францевич. — Глаза Карпова обратились к Ляшко. Голос — не свой; голос — на четверть прежнего. — Снова вы.

— Снова я, — сказал Ляшко. — Иван Иваныч, я вам говорил. Здесь у нас — нечем. У них в санитарной — есть.

— Нечем чего? — Карпов прикрыл глаза и снова открыл, давая Ляшко время сформулировать.

Ляшко сел на стул у лежанки. Снял очки, протёр их рукавом, надел обратно. Это была у него такая защитная привычка — когда говорить надо что-то прямое, он сначала протирал очки, давая себе и другому время подобрать спокойное лицо.