— Поднять вас здесь не успеваем. — Ляшко склонился над лежанкой. — Хрип на правой стороне идёт глубже. Камфору давать — мы давали. Кофеин — давали. Сульфонал — только чтоб ночь пережить, и то осторожно. А клиника лучше не идёт. У них в санитарной — Чехонин. У Чехонина — оборудование, спирт чистый, при нужде — пункция. У меня — вы и одна склянка спирта, который я уже два раза разводил.

Карпов слушал. Глаза не отводил. Я стоял у двери и смотрел на тулуп Бугрова: на лицо Карпова смотреть было трудно.

— Антон Францевич, — сказал он. — В моей роте умру или вернусь. В санитарной не буду.

Это была формула. Он её сказал ещё в декабре, когда у него только начался кашель, — и тогда Ляшко ему ответил, что роту он не оставит. С тех пор формула повторялась раз в неделю, и все привыкли, что ответ — тот же.

Но сегодня Ляшко ответил не так.

— Иван Иваныч. — Ляшко не отвёл глаз. — Я вас не в санитарной хороню. Я вас в санитарной поднимаю. А если не подниму, я вас сюда вернейшее верну. Голубчик. Не на кладбище, в полк.

Слово «голубчик» из ляшковских уст звучало непривычно. Это было слово Карпова. Ляшко его не употреблял никогда. Сейчас он его сказал — и сам, кажется, удивился, что сказал.

Карпов прикрыл глаза. Дышал он часто, неглубоко; на каждом вдохе в правом боку у него хрипело — будто кто-то медленно жмёт мокрую простыню в кулаке. Я знал этот звук с декабря. Сейчас он был громче.

— Кто повезёт, — сказал он, не открывая глаз.

Ляшко повёл подбородком в мою сторону.

— Я с вами до санитарной, — сказал он. — Сергей Николаич — со мной. И обратно. Чтоб вам не скучно было.

— Сергей Николаевич, — сказал Карпов. Глаза открыл. Посмотрел на меня. Тон был тот, который он надевал в редких случаях, — полный, без «Николаич» с украшающим скольжением. — Голубчик. Вы со мной?

— Я с вами, Иван Иваныч.

— В санитарную? — выдохнул он, и слово получилось длинное, почти протяжное.

— В санитарную, — повторил я тише, чтобы он услышал не звук, а форму ответа.

Он смотрел. Я смотрел.

В Туркестане в восемьдесят первом, говорил мне Карпов в декабре, был у нас один поручик — фамилия я уже забыл, — он обморозил левую кисть так, что пальцы пришлось снимать. Снимали в полевом лазарете, без хлороформа: его не было. Поручик молчал. Только потом, в палатке, когда уложили, сказал: «Голубчик, я в Фергане — без пальцев. Я в Фергане — никто». Карпов сказал это в декабре в первый раз, когда я заходил к нему в карете обоза с чаем, и больше не повторял. Я тогда понял, что Карпов про себя сейчас думает, как тот поручик.

Сейчас, на лежанке, под двумя одеялами и тулупом, он не сказал ничего такого. Только посмотрел на меня и одной рукой — той, что выглядывала из-под одеяла, — коротко погладил край одеяла, как гладят кого-то, кого нельзя достать рукой.