— Кого надо, того и не упусти, — сказал он. — Карпова дотащи. И — сам понял.

Я понял. Прокопенко тронул вожжами. Конь — трофейный, гнедой, не Гнедой, а другой, помоложе, — потянул. Повозка пошла.

Скрипа не было. Бугров не зря перебирал на ночь. Под полозьями хрустел только наст — сухо, сухо, сухо, как хрустит мука между пальцами на столе у хозяйки, когда она сыплет из руки.

Я обернулся один раз. Ковальчук стоял на крыльце, шинель распахнутая, трубка в зубах. Бугров с тулупом, накинутым на плечи. Фёдор у угла дома — крестился ещё раз. Ондровец-старший, сапожник-хозяин, вышел из сеней посмотреть; на нём была безрукавка поверх рубахи, и он не снял шапки — стоял молча, как всегда.

Я отвернулся. Положил ладонь на одеяло, на плечо Карпова. Под одеялом плечо было — тонкое, костистое, с тонкой дрожью. Карпов на ладонь не отозвался. Но дрожь под ладонью стала чуть ровнее.

В средневековых командориях больного брата везли на санях, обложив соломой и шкурами, до ближайшейdomus infirmorum — дома больных при крупном замке. Иногда два дня пути. В уставе, если я правильно помнил, на такой случай полагался один брат при повозке: не врач, не начальник — тот, кто не оставит.Frater unus, qui non relinquit .

Я был не брат. Я был прапорщик при штабе четвёртой роты, без выслуги, с поддельной легендой и тетрадью, в которой про Карпатскую зиму не было записано ничего внятного.

Но я был тот, кто едет с ним.

Это, видимо, и было тем, что Ковальчук имел в виду, когда говорил «он тебя любит». Любовь старого офицера к молодому — не в улыбке и не в слове. В том, что его именно с тобой повезут, потому что с тобой он, может быть, дотерпит до санитарной.

Или — не дотерпит.

В обоих случаях я был рядом.

Конь шёл шагом. До санитарной — восемь вёрст. Дорога — обледеневшая, с накатанной колеей, которая на спусках расходилась в стороны, а на подъёмах сужалась до одной полосы. У нас впереди был один спуск к ручью и три подъёма; на двух из подъёмов придётся вылезать и идти пешком, чтобы коню легче. Ляшко на санитарных санях ехал в десяти шагах позади — сначала на безопасном расстоянии, потом, на спуске, ближе. Утро ещё только подкрашивало небо у нас за спиной, серый воздух впереди стоял ровно и, как казалось, не двигался; полозья шли по слежавшейся колее с тем тихим, ровным скрипом, который лучше слышен спереди, чем сзади, — спереди в нём слышишь лошадь, сзади — себя.

Прошли первые сто шагов вдоль домов — мимо обозных подвод у амбара, мимо тёмной униатской церкви, у которой в карнизной нише уже горела одинокая свеча в стеклянной банке (кто её поставил, я не видел). На околице, у двух последних плетней, стоял часовой — рядовой Дёмин, четвёртая рота, второй взвод; он отдал честь, не отрывая руки от винтовки. Я приложил пальцы к виску в ответ. Он смотрел на повозку, не на меня. На Карпова он смотрел, но я заметил это уже, когда мы прошли его на пять шагов и я обернулся.