Карпов не открывал глаз. Лицо серое, как штукатурка в нежилой хате; жилистая кисть лежала поверх одеяла. На правой щеке — короткая щетина, седая. Бугров вчера вечером сказал, что брить не будем: «не до того, и руку трясти не надо у больного». Я согласился.

Хрип в правой груди сделался глубже за две недели. Слышно было, как воздух идёт через что-то лишнее.

Я подвинул край одеяла к щеке Карпова, туда, где между шарфом и одеялом образовалась узкая щель, и в неё затягивало морозный воздух. Карпов открыл глаза.

— Голубчик, — сказал он. Тихо, на четверть голоса. — Не ёрзайте.

— Не ёрзаю, Иван Иваныч.

— Ёрзаете. Я вас знаю.

Он закрыл глаза опять. Я улыбнулся — внутри. Снаружи, кажется, никак.

Сани шли. Прошли мимо обозного амбара — там, на снегу у плетня, стояли три подводы 13-й пехотной, ждали наряда. Часовой на плетне видел нас, поднял руку к башлыку: то ли приветствовал, то ли просто подправил башлык, не разобрать. Фёдор повёл подбородком в его сторону. Мы прошли. Дальше была околица. Дёмин, рядовой второго взвода, с винтовкой через плечо, при нашем приближении встал в позу плотнее, Дёмин всегда так делает, когда мимо проезжает командир, как будто команда «смирно» доходит до него ровно за полтора шага. Я повернул голову.

— Дёмин. Счастливо.

— Так точно, в. б., — сказал Дёмин и проводил нас глазами.

«В. б.» — это тоже заразное. Дорохов начал; он умеет говорить так коротко, что коротче уже опасно для устава. Теперь идёт по всему второму взводу. У Дёмина «в. б.» получается слитно, в одно слово, и команда «смирно» доходит до Дёмина чуть медленнее, чем сокращение. Хорошо хоть не «вб».

Дальше — пошло и пошло. Двенадцать вёрст до дивизионного лазарета, восемь — до санитарного отряда VIII армейского корпуса. У отряда — Чехонин: седина, пенсне; и Лиза.

Я об этом старался сейчас не думать. Ковальчук вчера утром сказал «не упусти». Я переспросил «кого». Ковальчук сказал «Карпова дотащи. И — сам понял». Это была одна из тех фраз, которые в тебе остаются по-разному в разные часы: утром одним углом, к вечеру — другим.

Сейчас, когда сани шли по обледеневшей колее, я об этом не думал. Я смотрел на Карпова. На свою ладонь у него на плече.

В уставе ордена есть формула:frater unus, qui non relinquit . Один брат, который не оставляет. Когда больного везут вdomus infirmorum , он не должен ехать один: рядом — брат. Это короткая строчка, я её знаю с младшего курса, Мариенбург, рукопись 1340-х, книга устава. Я её всегда читал как формальную: одну из строчек, по которым историки вычисляют, сколько у ордена было коек на сколько братьев. Сейчас она не формальная.