Молчание. Сани шли. Конь фыркнул один раз — фырк короткий, точечный, как точка в конце фразы. Карпов открыл глаза.

— Сергей Николаевич, — сказал он.

Я на секунду напрягся. «Сергей Николаевич» от Карпова, это было редко. На том марше год назад — один раз. Вчера у сапожника — один раз. Сегодня — он только что сказал.

— Я слушаю, Иван Иваныч.

— Утешает.

Он подождал. Я ждал. Воздух у него шёл с хрипом, но не быстро.

— Это природа. Не позор.

— Да.

— Я после Ляяна не любил, когда мне о смерти говорят. Я там видел такое… не знаю, как сказать. Лошадь, на ней санитар, тащит раненого. Лошадь упала, санитар — в снегу, раненый — в снегу. Все трое — в снегу. Полк прошёл мимо. Не остановился. Я тогда был молодой штабс-капитан. Я не остановил. Я не имел права. И — мне доктор: «Антон Францевич, мы их потом подберём». Не подобрали. Замело за ночь.

Он помолчал. Подышал. — Так вот. После Ляяна — не любил. Через ваши книги — могу.

Я не ответил. Не было что отвечать.

Карпов повернул голову на сторону, на четверть, осторожно, и посмотрел на меня. Глаза у него выцвели за две недели; раньше карие, теперь были как нелужёный медный пятак.

— Хейнриха, говорите, обратили на санях.

— На санях. Двое суток.

— Двое суток это много.

— Много, Иван Иваныч.

— У меня — восемь вёрст. Час с полтиной. Я успею.

Он закрыл глаза. Я перестал улыбаться — внутри. Сначала перестал улыбаться, а потом подумал, что я и не улыбался.

Сани взяли первый из трёх подъёмов. Конь шёл медленнее. Фёдор не подгонял.

Через пять минут Карпов снова заговорил.

— Сергей Николаич.

— Слушаю.

— Хотите, я вам тоже не про войну? Только про Туркестан.

— Хочу, Иван Иваныч.

— Тогда я расскажу. Но коротко. Я как раз могу коротко сейчас.

Дорога взяла второй ровный кусок наверху, пологий, длинный. Снег здесь был сухой, сыпучий, не накатанный.

— В восемьдесят первом, — сказал Карпов, — в Фергане был у нас в полку поручик. По фамилии — не скажу. Не потому что секрет; забыл. Помню — Иваном звали. Высокий, тощий, с большими ушами. И ушами слышал лучше всех в полку. Про его уши была шутка, что Иван слышит, как мышь крадётся через две версты. — Подышал. — И что мыши его за это не любят.

Я улыбнулся. Карпов улыбнулся тоже, едва, одним углом рта. Минус два пальца от мужской улыбки, как будто экономил мышцы.

— Так вот, — продолжил он через несколько вдохов. — В сентябре пошли мы по Алаю. На одну экспедицию. Мелкая, из тех, что потом в полковых историях идут одной строкой. У нас один малец-вестовой потерялся: послали его с пакетом во вторую полусотню, а он не вернулся. Митя. Семнадцати лет. Я его помнил.