Он помолчал. Вдох. Выдох.

— Иван взял у меня шинель. Мою, не свою. Свою он отдал ещё днём, на привале, кому-то. Кому, я сейчас не помню. — Карпов прикрыл глаза. — Вечер был. Семь градусов мороза в горах, и ветер. Иван ушёл к ночи, в одной рубашке и кителе, поверх — моя шинель. Сказал «давай», я отдал. Без вопроса. Ему двадцать пять было. Мне — меньше. Я тогда был не строевой, при штабе.

— И, — сказал я.

— Нашёл. Митя сидел в ущелье под камнем. Иван к нему добрался к полночи. Просидели там до утра. Утром — пришли. Иван дальше шёл сам, у него только кисть была отморожена — правая, два пальца. А Митя — пешком, держался за стремя.

— А вы.

— А я ночь сидел у штаба, без шинели. Костёр был. Я до утра у костра. — Он помолчал. — Под утро уснул. Простыл. В Фергане потом два месяца лежал. С тех пор — лёгкое.

Это было сказано ровно, с паузами через каждые три-четыре слова, без нажима. Как будто Карпов отчитывался о расходе казённого имущества.

Я не сказал ничего. Вспомнил декабрь: землянку, печь, как Карпов рассказывал мне про этого же поручика, но короче и иначе. Тогда — он рассказывал так, как будто сам там не был. Сейчас — рассказывал так, как будто там был, и Иван был ему чем-то вроде брата.

И я понял, какую шинель Иван «отдал кому-то» на привале до того, как взял у Карпова. Понял задним числом: ту, что Карпов утром помнил как «свою». А свою Иван отдал ещё раньше — может быть, тому самому Мите, который потом всё равно потерялся. Шинели в этой истории передавались по кругу, и в конце круга остался один человек у костра без шинели. И этот человек — он. Я не сказал ничего.

— Иван жив остался, — продолжил Карпов через паузу. — Кисть починили. Двух пальцев нет до сих пор. Вернее, — подумал, — не до сих пор. До тех пор. Я с ним в Москве в тринадцатом году выпил у Бакастова, на Неглинной. Он тогда был генерал-майор в отставке. Кисть в перчатке, она у него всю жизнь в перчатке. Он мне говорит — я твою шинель помню. Я ему — а я твою. — Карпов прокашлялся коротко. — Он смеялся. Он в марте умер, кстати. От воспаления лёгких. До войны на месяц.

Карпов помолчал ещё. Сани шли.

— Так вот, — сказал он наконец. — Это про то, что бывает после Туркестана. Иногда — встреча у Бакастова на Неглинной. И — это уже точно не про войну.

Карпов открыл глаза третий раз за это утро, посмотрел на потолок неба — там за сосной был серый ровный свет, без облаков, — и сказал:

— Голубчик. Я в Туркестане видел такое же.

Я узнал фразу. Он мне это говорил год назад, на марше через Балигрод, когда я возвращался от старого русина с Аннушкиной закладкой и Карпов смотрел на меня из кадра повозки. Тогда — он говорил это про другое: про то, что у меня «два слоя памяти», как ему выразил Ляшко. Тогда он меня успокаивал.