Я держал ладонь. Сани шли тихо.

В орденских правилах всё это было расписано скупо: сколько соломы под больного, сколько шерсти сверху, кто идёт рядом, как далеко. Я раньше читал это как хозяйственную норму, по которой считают койки и одеяла. Сейчас читал иначе: это была форма милосердия, записанная языком склада. У Карпова было два одеяла и тулуп. Третий слой — был я, ладонью.

Через полчаса — я считал по солнцу, оно поднялось над ёлками на ладонь — Карпов снова открыл глаза.

— Сергей Николаич.

— Я здесь, Иван Иваныч.

— Расскажите мне что-нибудь, — он подышал. — Не про войну.

Я наклонил голову раньше, чем подумал, что говорить. Наклонил — и тут же поправился:

— Сейчас. Не про войну.

Я перебрал быстро: Москва, поезд, лекция Северянова на четвёртом курсе, как мы со Шмидтом пили пиво в Берлине-Далем шестнадцать лет вперёд, как у дяди в Подмосковье однажды обвалилась банька. Всё это было «не про войну», но всё былослишком далеко . Карпов про эти места ничего не знал — ему из них ничего не передастся.

Тогда я ему рассказал про Хейнриха.

— Был у тевтонского ордена в начале пятнадцатого века брат, — сказал я тихо, наклонившись к его уху. — Хейнрих фон Тирштейн. Или Тирштайн — там в рукописи буква спорная. Младший дворянин из южнонемецких земель, в ордене не из больших. В хронике появляется на полстраницы; почему-то я его запомнил.

— М-м.

— В двадцать восьмом году пятнадцатого века — это был, кажется, конец января — он пошёл в зимнюю рейзу на Жмудь. Лет ему было сорок с небольшим, крепкий, ходил в три рейзы до этого, привычный. Пошли отрядом — четверо рыцарей, восемь сержантов, пятнадцать кнехтов, двое возчиков, двое поваров, лошади, сани с провиантом. На третий день он застудил грудь.

— Как застудил? — Карпов не открывал глаз.

— На переправе через ручей — ноги намокли, потом — вечер у костра, потом — спать в палатке без сухой смены. На третий день — жар. На четвёртый — кашель с прожилками. Комтур приказал оборотить его обратно в замок. Сани шли двое суток. С ним остались два брата —frater unus, qui non relinquit , по уставу один, но они пошли вдвоём, потому что комтур разрешил. Они не разговаривали в дороге. Один шёл рядом с санями всё время — двое суток на ногах, в шинели поверх плаща. Второй сидел у Хейнриха в ногах.

Карпов слушал. Лицо у него было то же, серое, обычное; но рот чуть-чуть, на полпальца, открылся.

— И что, — сказал он шёпотом.

— Дошли. Хейнриха внесли вdomus infirmorum на третьи сутки. К вечеру он умер. На следующее утро комтур записал в хронике замка одну строчку:honore plenissimo, sicut decuit fratrem . С полнейшей честью, как подобало брату. И всё. Имя, дата, две латинских строчки. Хроники тогда писали скупо.