Я молчал.

—Sie sind kein Berufsoffizier. Wer hat Sie geschult?

Я опустил подбородок.

—Schulze. In Kaluga.

—Aha. — Хёррес помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы это не было паузой. —Privat. Schulzes gibt es viele in Bayern. Hier — ist er gut.

«Частный», повторил он по-немецки, и в его голосе не было ни осуждения, ни изумления; было — узнавание ремесла. Где-то у меня внутри короткая ремарка прошла: в орденских школах юношей учили не у класса, а у частного учителя, рыцаря, у которого было время. Это считалось хуже школы. Иногда выходило лучше. Стиль учитель давал; стиль и отличали. Хёррес отличил стиль, не биографию.

Я не стал ничего говорить. Хёррес тоже.

Он чуть отвёл глаза к лампе. Лампа стояла между нами, фитиль был длинноват; язычок дрожал на сквозняке от двери. Я подкрутил; он сделал короткое движение пальцами в воздухе, то ли благодарил, то ли так, для рук.

—Ich werde Ihnen die Bataillonskommandeure des Regiments geben , — сказал он обыкновенным голосом, как продолжал бы рабочую часть. —Mehr nicht. Korpsstab — bitte fragen Sie nicht.

—Ich frage nicht , — сказал я.

Дверь скрипнула. Крылов вернулся, сел справа, налил себе из жестяного котелка. Соломин раскрыл чернильницу. Перо нацелилось.

— Продолжаем.

Я: —Bitte, die Bataillonskommandeure des 73. Regiments.

Хёррес назвал четырёх. Соломин писал. Перо скрипело. Я переводил.

К двум часам мы закончили. Хёррес встал, шинель застегнул. У двери обернулся. На меня посмотрел один раз; лицо у него было живое, не радостное, не усталое, рабочее. Вышел.

— Толковый, — сказал Крылов, когда дверь закрылась.

— Толковый.

— В тыл — этапом, завтра. Запишу в сопроводительной: корректно работал, рекомендую содержать как офицера.

— Запишите.

— У меня к вам, Сергей Николаич, ещё одно. — Крылов отпил холодного чая. — Список из семи. Хёррес — первое. Я постараюсь, чтобы остальные шесть прошли через нас. Когда найдутся, буду спрашивать имена.

— Я не забываю.

— Это я знаю. — Он встал, надел шинель, башлык поднял. — Будем работать.

Когда он вышел, я остался один. Соломин уже свернул протокол, опечатал, унёс. Печка догорела насмерть. На столе пустая чернильница, лампа, остатки чая. Я налил остатки в кружку и выпил, холодно, серое, жестью. Правая шла волнами тише, чем утром; левая отдыхала.

Из правого нагрудного я вынул карманную книжку. Открыл на странице со списком. Хёррес был первым; я провёл по нему карандашом, не зачеркнул, а сбоку пометил коротким штрихом. «Имя, место, человек». Раньше у меня было только имя.

Двадцать шестого вечером, около пяти, по дороге со стороны санитарной я услышал двуколку. Узнал по звуку: правая ось у Дорохова уже была подтянута; у второй обозной пары задняя зимняя ось скрипела на середине каждой версты. Эта была вторая.