Про пулемётные позиции он говорил подробнее: расчёт «Шварцлозе» на левом фланге был учебный, мобилизованный из запаса второй очереди; стреляли длинными очередями, потому что фельдфебель был штатский, в гражданской — машинист депо в Леобене, и не любил отсечку. Об этом Хёррес сказал ровно так, как говорят о человеке, которому ты ничего не должен. Я переводил Соломину, упрощая до «расчёт мобилизованный, второй очереди, стреляли длинными очередями». Подробности про депо в Леобене Соломину знать было незачем; мне они становились в копилку.

—Versorgung? — спросил я.

—Brot — drei Tage. Munition — ausreichend für Verteidigung, knapp für Offensive. Treibstoff für die Feldküche — vier Tage. Pferde — schlecht.

Хлеба на три дня. Боеприпасов — достаточно для обороны, в обрез для наступления. Дрова для полевой кухни — на четыре дня. Лошади — плохие.

Я перевёл медленно, чтобы Соломин успел. Перо скрипнуло, остановилось, скрипнуло ещё. Крылов чуть наклонился к столу.

— Спросите про последнюю смену на сорок седьмой.

—Letzter Wachwechsel auf Höhe 47?

—Zweiundzwanzigster, Mitternacht. Drei Mann. Stereo, Fernglas, Wachposten. Vier Stunden.

Двадцать второго в полночь. Трое. Стереотруба, бинокль, часовой. Четыре часа.

Это совпало с разведкой восемнадцатого. Я пометил у себя на полях: совпадение. Хёррес видел, что я отмечаю; не спросил.

В половине двенадцатого Крылов поднял ладонь.

— Полчаса. Чай, потом продолжим.

Соломин закрыл чернильницу. Конвой повёл Хёрреса к двери. Хёррес у двери остановился, не против воли, просто переждал ритм, и сказал по-русски, медленно, со школьным акцентом:

—Спа-си-бо.

Крылов кивнул конвою. Дверь закрылась.

— Рабочий, — сказал он мне. — Хорошо идёт. Я выйду на четверть часа. Если попросит воды — налейте.

И вышел.

Я налил себе чая из самойловского котелка, холодного, серого, отдающего жестью, со вчера. Соломин у меня за спиной что-то записал на отдельном листе, не протокол, рабочая ремарка для Крылова. Перо у него скрипело тише, чем у Корженевского. Через минут восемь дверь приоткрылась. Конвоир: «В. б., он на двор просится». — «Пускай. Через десять минут обратно». Дверь закрылась.

Хёрреса ввели через двенадцать минут. Соломин у меня за спиной встал, потянулся, сел обратно. Крылов ещё не вернулся, задержался, видно, у Самойлова в канцелярии за вторым столом. Хёррес сел напротив. Мы были одни: он, я, Соломин в углу.

И тогда Хёррес сказал — тихо, по-немецки, не глядя на Соломина (тот не понимал по-немецки и сидел с пером, ничего не записывая):

—Herr Fähnrich. Ich kenne Ihren Stil.