Мысли шли по порядку, ровно. О позициях своей роты — лучше не подавать. Об именах батальона — кто из них уже погиб, кого ещё можно назвать. О том, что русский переводчик, скорее всего, окажется немцем по матери, или из остзейских, или, реже, из выслужившихся училищных. Он надеялся на училищного. Это упрощало.

Землянка штаба была у начала дороги, идущей по гребню на юг. Хёррес наклонил голову, входя. Внутри стол, две табуретки, табурет в углу для писаря. На столе лампа, чернильница, стопка бумаги. У стены двое: офицер в шинели с серой бородой и второй, моложе, прапорщик. Старший — офицер сухой и подтянутый, лицо без лишних движений. Прапорщик у стола, но не за столом; стоит. На груди — Георгий, четвёртой степени.

Хёррес посмотрел на прапорщика второй раз. Что-то в нём было. Что, он не успел понять. Позже.

—Bitte, Herr Leutnant , — сказал прапорщик по-немецки, без акцента. —Setzen Sie sich.

Голос ровный, низкий. Не училищный.

Мы начали в десять часов две минуты. Соломин сидел в углу, перед ним чернильница и стопка протокольных листов; он опустил перо в чернила и больше не двигался, ждал. Крылов сидел справа, я слева. Хёррес напротив, на табуретке, не вытянутый, не съёженный, шинель расстегнута до пояса, под шинелью серый офицерский китель с двумя звёздочками на воротнике. Лицо бледное, как у всех контуженных в первые сутки; глаза светло-серые, с голубым.

—Herr Leutnant Hörres , — начал я. —Wir sprechen Deutsch. Der Stenograph schreibt Russisch. Bitte sprechen Sie ruhig und nicht zu schnell.

—Verstanden.

—Ihr voller Name?

—Karl Anton Hörres.

—Geburtsdatum?

—Siebzehnter Mai achtzehnhundertsiebenundachtzig.

—Geburtsort?

—Salzburg.

Я переводил Соломину короткими паузами: «Карл Антон Хёррес, тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года, семнадцатого мая, Зальцбург». Соломин писал. Перо скрипело по бумаге; других звуков в землянке не было: печь догорела до углей, оконце затянуто промёрзшей мешковиной, конвой за дверью.

—Einheit?

—Maschinengewehrhalbkompanie, 11. Infanteriedivision.

—Bataillon?

—Erstes Bataillon des 73. Infanterieregiments.

Я перевёл, Соломин записал, Крылов слушал. Крылов немецкий понимал на четверть, общий смысл, не нюансы; он слушал интонацию. Это была старая разведческая школа: интонация важнее точного значения.

Дальше пошли тактические вопросы. Я задавал по списку, который мы согласовали накануне: позиции пулемётной полуроты до атаки, имена офицеров батальона, состояние снабжения, последняя смена расчёта на сорок седьмой. Хёррес отвечал коротко, точно, без украшений. Имена он отдавал постепенно: двух фельдфебелей сразу; лейтенанта пулемётной полуроты Винклера через пять минут (Винклер убит двадцать третьего, я знал; Хёррес знал, что я могу знать); и капитана батальона фон Хёфера ещё через пятнадцать. Каждое имя он произносил ровно, без интонации, и потом коротко молчал, не как человек, который скрывает, а как человек, который выдаёт по одному и считает.