Я: «А если честно, мне тебя сейчас немного не хватает.»

Сообщение ушло, и сердце сразу заколотилось быстрее.

Я прикусила губу. Слишком честно? Слишком рано? Слишком открыто?

Но откатываться уже не хотелось.

Ответ пришёл почти сразу.

Алекс: «Если честно — мне тебя тоже.

И это уже начинает становиться очень опасно приятно.»

Я засмеялась в подушку.

Я: «У нас вообще всё как-то подозрительно хорошо.»

Алекс: «Значит, будем учиться не портить это спешкой.»

Я перевернулась на бок, подложив ладонь под щёку.

Я: «Ты всё ещё слишком разумный.»

Алекс: «Нет. Просто я слишком хочу, чтобы это стало чем-то настоящим.»

И вот от этой фразы меня накрыло по-настоящему. Чем-то намного глубже.

Я долго смотрела в экран, чувствуя, как внутри собирается очень тихое, очень ясное чувство, которому пока рано было давать громкие названия. Но оно уже жило во мне.

Я: «Мне кажется, оно уже становится.»

Я отложила телефон и закрыла глаза.

И впервые за очень долгое время уснула не в ожидании, что счастье сейчас отнимут, а с чувством, что я имею право в него медленно входить.

Неделя после того разговора с Эмили и переписки с Алексом прошла быстрее, чем я ожидала. Последние дни июля будто решили не тянуться, а стекать один в другой — тёплые, наполненные делами, звонками, короткими встречами, вечерними поездками за дочерью, смехом на кухне и сообщениями, которые я теперь ждала не с тревогой, а с тихим предвкушением.

С Александром мы не виделись каждый день. И, наверное, именно это делало всё только глубже. Мы переписывались утром, иногда днём, чаще вечером — не потому, что надо было поддерживать связь, а потому что нам обоим хотелось впустить друг друга в обычную жизнь. Он мог написать мне что-то простое: что увидел на витрине книгу, которую я упоминала, или что пил кофе и почему-то вспомнил, как я морщусь от слишком горячего латте. Я могла отправить ему фотографию туманного утра над городом или пожаловаться на то, как Эмили снова пытается уговорить меня на собаку.

И в этой простоте было так много настоящего, что временами мне становилось почти страшно — не от него, а от того, как легко он начал занимать место в моих мыслях. Но это уже не было тем страхом, который парализует. Скорее осторожным трепетом перед чем-то ценным.

Дэвид вёл себя на удивление тихо. Слишком тихо. Мы переписывались только по Эмили, и я всё равно чувствовала: это затишье не про принятие, а про выжидание.

В конце недели Александр написал: «Я украду тебя завтра вечером. Если ты не против чего-то очень спокойного и только для нас».

Я прочитала это сообщение, сидя на полу в комнате Эмили и помогая ей разбирать коробку с новыми фломастерами.