— Разумно, Тём, — тихо ответила я.

Он удовлетворенно кивнул. Его телефон, как обычно, лежал на столе справа от тарелки. Экраном вниз. Черный глянец стекла отражал свет кухонной вытяжки. Раньше мой внутренний адвокат судорожно придумывал этому оправдания, но сейчас я смотрела на этот перевёрнутый аппарат с холодным, исследовательским интересом патологоанатома. Я знала, что там, внутри, пульсируют чужие сообщения, охваты, конверсии и чужие руки, по которым он скучает. Но вслух я не сказала ничего. Зачем портить человеку статистику благополучия?

Хуже всего было то, что все эти три дня молчала Кира.

Её радиомолчание злило меня до зубовного скрежета. Я ловила себя на том, что каждые полчаса проверяю мессенджер, пролистывая пустые чаты. В изумрудной тетради, спрятанной на самом дне ящика с моим личным дневником, оставалась всего одна запись. И мне, к моему собственному ужасу и стыду, отчаянно, до дрожи в пальцах хотелось нового задания.

Первый эксперимент — день без белья и моё первое, жёсткое «нет» Ланскому — подействовал на меня как чистый адреналин. Под этой смесовой медицинской юбкой я впервые за тридцать два года почувствовала себя не функцией, не удобной будущей женой и не покладистой дочерью, а живой, опасной и тёплой женщиной. Моё тело, получив эту короткую вспышку свободы, теперь отказывалось возвращаться в стерильный корсет старых правил. Мне нужно было продолжение протокола лечения. Но Кира словно испарилась.

Во вторник ночью Артём попытался лечь ко мне. Он повернулся, обнял меня со спины, его горячая ладонь привычно скользнула под мою пижаму, поднимаясь к груди. Пальцы уверенно накрыли сосок — тот самый, на котором под кожей всё ещё заживал едва заметный желтоватый синяк от его укуса.

Внутри меня мгновенно, рефлекторно всё сжалось в ледяной комок.

— Тём, не надо, — выдохнула я в темноту спальни, перехватывая его запястье. — Я очень устала сегодня. Голова раскалывается.

Он замер. Несколько секунд его рука оставалась неподвижной под моей тканью, а затем он лениво отстранился и забрал одеяло на свою сторону.

— Ладно, Алис. Без драм, — его голос прозвучал сухо, с лёгким налётом обиды бизнесмена, которому отказали в законных дивидендах. — Спи.

Я отвернулась к окну, глядя на редкие капли дождя на стекле. Внизу живота тянуло от глухого, злого напряжения. Измена Артёма не разрушила моё либидо — она его перенаправила. Моё тело больше не хотело обслуживать его предсказуемый, механический ритм. Оно требовало чего-то другого. Чего-то, что Кира назвала «собственным голосом».