— Это мы знаем, Матвей Иванович, — ответил мой хозяин в лице коменданта. — Дозоры постоянно докладывают. — Повернулся к писарям. — А пока соберите бумаги. Передайте всю канцелярию моему преемнику, — он усмехнулся. — Пусть теперь он ломает голову над всей этой чертовой волокитой. Мы отбываем в Санкт-Петербург.
Так началась последняя неделя нашего пребывания в Измаиле — неделя тревог, догадок и скрытой подготовки к следующему шагу.
А через неделю, ранним утром, под звон подкованных копыт, глухие выкрики денщиков и скрип телег, мы покинули Измаил. Со мной ехали Иван Ильич, Платов, денщик Прохор, а позади нас — в крытой повозке, молча, с повязкой на плече — майор Говорухин. Его переправляли в столицу отдельно от нас. Кто переправлял, по чьему указанию? Этого не ведал ни я, ни Платов, ни Иван Ильич. Видимо, тайный потакатель из свиты Платона Зубова имел всесторонние связи.
Кутузову мы ничего не сказали.
* * *
Весь город облетела необычайная новость: императрица назначила генерал-поручика Кутузова чрезвычайным послом в Турции!
— Слыхали? — судачили обыватели на улицах. — Тот Кутузов, что взял с Суворовым Измаил, теперь у турок послом значится.
— Сменил мундир на чалму? — хохотала дворовая прислуга.
— Саблю повесил на гвоздь, а сам в гарем турецкий подался?
— Эх, братцы, хороший бы вышел из него полководец, — роптали в войсках. — А теперича что же? Будет как наш Светлейший Потемкин политикой заниматься?
— А тебе, Петро, чтолица было плохо при князе? Чай не Долгоруков. Букли отменил, мундиры новым покроем побаловал. Кашу с салом едали. Забыл?
— Токмо Кутузова жалко. Одноглазый батюшка, генерал — и тоже в политику.
Так судачили на улицах, так роптали в войсках. Хотя дома и знали, что Михаил Илларионович должен приехать из армии в Петербург, но так скоро его не ждали. Перед этим он командовал частью Украинской армии, которая с весны находилась в Польше, стоял с войсками у самой Варшавы. Я, как всегда, находился подле хозяина. Покинув Измаил, моя одиссея продолжилась у границ Российской империи. Прибыли в Петербург поздней осенью. Мокрые брусчатки блистали под серым небом, как металл. Ветер с Финского залива резал лицо, а в переулках пахло гарью, углем, свежеиспеченным хлебом и немытыми телами. Петербург встречал нас угрюмым молчанием. Кутузов с дороги был хмур и молчалив. Его не радовали ни купола соборов, ни арки Адмиралтейства, ни суетливая стража у Зимнего дворца. Он сразу заметил перемену в настроении столицы — холод, не тот, что в воздухе, а тот, что прятался в глазах придворных, в сглаженных фразах встречающих.