— К весне турки не отступят, — сказал он вдруг. — Их надо будет вытеснить. Жестко, бесповоротно. Ты готов?
— Я уже на этой войне, ваше сиятельство.
— Быть на войне и понимать ее — не одно и то же, — пробормотал он. — Учись, Григорий Николаевич. Время у нас еще есть.
Вечером того же дня я зашел в лазарет. Говорухин лежал, глядя в потолок. Бледный, с выбритой головой и свежей повязкой на плече, он больше напоминал монаха, чем офицера.
— Как ваше плечо?
— Лучше. Врач говорит, недели три — и снова в строю.
— Надеюсь, к тому времени вы определитесь, по какую сторону вы в этом строю, — тихо сказал я.
Он перевел взгляд на меня. Лицо не выражало ни гнева, ни страха. Только усталость.
— Вы считаете меня предателем?
— Я ничего не считаю. Пока. Но у меня есть глаза. И память. Вы были слишком близки с Дубининым. Слишком часто говорили о Петербурге. Слишком точно знали, где проходит линия наших егерей в ночь их исчезновения.
Он отвернулся к стене. Промолчал.
— Я дал вам слово, что его не казнят, — сказал я. — И я сдержал его. Но вы должны понять: я не ваш союзник. Я ваш наблюдатель.
Он тихо кивнул. Не открывая глаз.
— Мы еще увидимся, — добавил я и вышел в ночь.
Сумерки все гуще ложились на Измаил. Вдали плескалась река. Где-то далеко в степи перекликались дозоры. А я стоял на бастионе, глядя в черноту, за границей которой едва виднелись костры лагеря. Внутри я чувствовал, что за ней, за этой границей темноты, скрывается что-то неведомое. Более опасное. Более глубокое.
Но пока — тишина. И только факелы у стен шептали о предстоящей опасности.
Глава 15
К утру следующего дня я заметил, что Михаил Илларионович переменился. Он вновь стал собранным, решительным — таким, каким я его знал еще во время штурма. Утренний чай он выпил в одиночестве, перечитывая донесения, а затем приказал позвать меня.
— Надо привести бумаги в порядок. И отослать, наконец, рапорты в Петербург. Меня всё это начинает утомлять.
Я уселся напротив и стал вписывать под его диктовку подробности: итоги учений, распределение заслуг, жалованье офицерам, состояние запасов, потребности в лошадях. Порой он злился на собственную забывчивость, а порой вдруг вставал и подходил к окну:
— Вот ты думаешь, зачем они молчат? Ни турки, ни австрияки. Тишина. Так не бывает…
— Может, перегруппировка?
— Может быть. Но мне не по себе от этой паузы. Тихо бывает только перед бурей. Запомни это.
В это утро к нам заглянул Платов. С порога он начал громко:
— Здравия вам и долгих лет, Михайло Илларионович! А ты, Григорий, тоже тут? Хорошо. Послушайте…
Он заговорил с необычной для себя горячностью: рассказывал о движениях отрядов в глубине степи, о том, как казаки засекли новых лазутчиков, как несколько обозов с боеприпасами двинулись в сторону береговой линии.