Коста. Севастополь, 14–15 июня 1838 года.

Лазарев нас принял без промедления. В приемной не держал. Свое напряженное совещание он уже успел завершить и теперь чаёвничал.

Пока он прихлёбывал чай с капелькой рома из большой адмиральской кружки с гербом, я успел осмотреться. Кабинет не поражал. Нет, я, конечно, слышал, что главноначальствующий над черноморским флотом предпочитал жить и работать в Николаеве. Там был и большой дом, и канцелярия. Но все равно. Как-то уж слишком скромно. Не по-адмиральски! Где модели парусников? Шлюпа «Мирный»? Литографии Наваринской битвы с изображением славного подвига линейного корабля «Азов» с георгиевским флагом на корме? На худой конец, можно было карты Антарктиды к стене пришпилить. Или большой глобус у стола поставить. Лишь книги в шкафах с одинаковыми красивыми переплетами, отмеченные гербовым экслибрисом адмирала…

— План утвердили? — прервал мои рассуждения Лазарев.

— Утвердили, Михаил Петрович! — подтвердил радостный Эсмонт.

— Давайте в общих чертах, без подробностей.

Контр-адмирал доложил. Лазарев внимательно меня изучал, как лоцию морских течений перед битвой.

— Голубчик, Константин Спиридонович! — вдруг сменил он тон на отеческий. — Я тебе приказывать не могу. Ты эриванец, краб сухопутный, а я лишь в морях повелеваю. Конечно, не велика хитрость Раевского попросить, чтоб он тебе боевою задачу поставил. Но не по чести так с тобой, с геройским офицером, поступать. Но знай: только что, — он потряс в воздухе листком бумаги, — поступила ко мне депеша из Сухума. Славные эриванцы, твои однополчане, спасли моих моряков с брига «Варна» и корвета «Месмеврия». Отбили спасшихся членов команды от нападений горцев. Грудью своей закрыли. И жизней не пожалели. 46 человек убито, 130 ранено. Восемь человек утонуло. Вот же горе-то какое! — адмирал прервался, всхлипнул по-стариковски, вытирая слезу. — Но спасли. Почти всех спасли! Лишь 10 членов экипажа и капитан второго ранга Рошфор попались в плен. Из команды корвета черкесы захватили лейтенанта Аполлинария Зарина, штурмана Аполлона Горюшкина, юнкера Филатова и восьмерых матросов.

Рошфор? Я не ослышался? Та самая сволочь, что съездила мне по зубам в стенах этого здания?

Лазарев замахал на меня рукой.

— Знаю, о чем подумал! Знаю, что с тобой поступили несправедливо. Знаю, как Антошка отличился! Коста! Disc’r pati. Учись терпеть[2], — Михаил Петрович стал со мной запанибрата, словно приглашая в ближний круг. — Отбрось обиду! Видишь же, я с тобой честен! Ничего не скрыл! Спаси моих офицеров!

Я вздохнул. И чего, спрашивается, комедию ломать? Как я могу отказать ТАКОМУ человеку⁈