Тамара! Тамара! Эта 18-летняя мелюзга за весь день и виду не подала, что он ей интересен или надоел. Да! Да! Пусть ненависть. Но только не равнодушие! А Тамара именно равнодушием его и уничтожала все это время. Не позволив себе ни одного невежливого слова или жеста. Выслушивала все его шутки, пошлости, анекдоты. Не хмурилась, но и не смеялась. Не зевала, но и не требовала (просила) рассказать еще что-нибудь.
Бахадур в какой-то момент, когда Дорохов решил подъехать бок о бок к Тамаре, попросту своим конем наехал на его лошадь. Отогнал, как надоедливую муху, и больше не давал приблизиться к своей дражайшей подруге. То есть проявил какую-то настоящую эмоцию! Тамара же и бровью не повела. И неизвестно, как бы долго еще Дорохов изгалялся, если бы в какой-то из моментов все-таки смог уловить короткий и живой взгляд Тамары. Но лучше бы и не ловил! Эта девушка посмотрела на него с жалостью! На Руфина Дорохова совсем юная девушка посмотрела с жалостью! И это был приговор! Окончательный и не подлежащий пересмотру!
Дорохов тут же заткнулся. Будто проткнули иголкой воздушный шарик. Он лопнул и тряпкой повис на ветке. Руфин тут же вспомнил Лосева. Его смех над пушкинской строкой. С ужасом осознавая, что поручик был прав. Что удел его, мнившего себя Ловеласом всея Руси, только лишь дуры! Что ни одна порядочная и умная девушка никогда не поведется на его заезженные остроты, позёрские позы, выспренные, а потому фальшивые слова. И сейчас лежа на земле в нескольких метрах от этой удивительной девушки, дОлжно было бы Руфину Ивановичу признать этот неутешительный факт, смириться, передумать жизнь свою, чтобы впредь избежать подобного конфуза. А только не хватало пока у него на это сил. Уязвленное самолюбие теребило, заставляло вскочить, броситься на решительный штурм, убеждая его, что еще не все потеряно, что весь сегодняшний день Тамара так вела себя для виду, для чужих глаз. А на самом деле, как и все остальные девушки, она не может устоять перед Руфином. Никак не может. И не устоит. Не устоит под покровом ночи, когда никто этого не увидит. Ослепленный разум убедил Руфина. Он тихо поднялся. Тихо пошел в сторону, откуда раздавался мощный храп Бахадура, за которым еле-еле можно было различить тихое дыхание юной девушки.
Коста. Туапсе, июль 1838 года.
Юный Соловей-разбойник меня порадовал сметливостью молодого поколения. Эх, не пропадет Россия, коль богата такими сынами! Его в 10-летнем возрасте захватили в казачьей станице, куда он с отцом прибыл по делам торговым. Помыкавшись в горах рабом полтора года, этот ушлый купеческий сынок умудрился сколотить капиталец! Как — история умалчивала. Наверняка, у кого-то украл в ауле ценную вещь. Или нашел прикопанное серебро, как любили делать черкесы[1]. Деньгами (или добычей?) распорядился мудрено. Подговорил армянина-коробейника его выкупить и перепродать поближе к русским укреплениям в надежде на обмен. Но его хитрому плану смертельный удар нанесла природа, подарив горцам нежданное богатство в виде трофеев с разбитых кораблей и рассорив их с русскими всерьез и надолго.