— И последнее, — продолжил я, делая вид, что вижу что-то за пределами их понимания, — нельзя править одной лишь силой. Позвольте земствам и крестьянам почувствовать справедливость и милость власти. Без этого нас ждут мятежи и революции, которые погубят Россию. Это всё, господа. Вы свободны. Работу начинайте немедленно.

Поклонившись на прощание, все вышли, оставив меня одного.

Я сидел в кресле, слушая, как где-то за спиной размеренно бьют часы и морщась от нахлынувшей боли. Запоздало вспомнил, что не прощался, провожая гостей, и не отвечал на их поклоны. Впрочем, мне было не вежливости. У меня оставался только один неполный месяц.

До вечера чувствовал себя неважно, пришлось прилечь, но потом снова чуть полегчало. И тогда в голову пришла свежая мысль.

Я позвонил в серебряный колокольчик, стоявший на тумбочке возле кровати. Дверь почти сразу тихо открылась, в комнату заглянул молодой лакей в строгом ливрейном костюме.

— Ваше Величество изволили желать чего-то? — учтиво и в то же время с тревогой в голосе спросил он.

Я невольно отметил, как у юноши чуть дрожали руки и бледнели щеки. Видимо, работает недавно, боится не угодить. Да уж, не привык я пока к столь раболепному обращению, однако роль требовала своего.

— Чернила, бумагу и перья, — приказал я, тщательно подбирая слова и стараясь держать тон строгим и властным. — И конверты. Много конвертов. Пусть доставят сюда немедленно.

Лакей поклонился так низко, будто собирался упасть на пол, и выскользнул за дверь, стараясь не шуметь.

Я встал с кровати, подошёл к большому окну, за которым тянулся ухоженный парк Ливадийского дворца. Морской ветер мягко шевелил кроны кипарисов и сосен, а солнце клонилось к закату, окрашивая небо в мягкие золотисто-розовые тона. Как же это прекрасно. И даже несмотря на то, что я уже устал терпеть боль и надеюсь на очередное «воскрешение» в более здоровом теле, при виде такой красоты умирать очень не хотелось.

Спустя несколько минут в комнату внесли поднос, на котором аккуратно были разложены пачки бумаги, конверты, изящная бронзовая чернильница, промокательная бумага и набор ручек с металлическим пером — их украшала драгоценная гравировка, и они были куда толще, чем привычные мне.

Я сел за стол и взял самописку в руку, тут же ощутив неудобство и неловкость от этого старомодного предмета. В моём прежнем времени я бы, не задумываясь, схватил шариковую ручку и писал, а теперь вот сосредотачиваюсь на том, как это правильно сделать. Как не наставить клякс, да и вообще — чей почерк сейчас окажется на бумаге? Если мой старый, то спустя годы никто не поверит, что это подлинные записи императора Александра Третьего…