— Государь… — начал Дурново, багровея от негодования. — Да вы послушайте себя! Это же язык либералов!

— Нет, Иван Николаевич, — остановил я его, — это язык императора, который хочет, чтобы через двадцать лет в нашей стране не разрушали церкви и не резали друг друга на улицах.

Победоносцев нахмурился. Снял и протер платочком идеально чистые очки, потом снова водрузил их на нос. И сказал уверенно:

— Экономическая вольность всегда требует политических уступок. Разрешишь одно — народ потребует и другое. Свободную прессу. Парламент. Конституцию.

Я усмехнулся. Здесь, пожалуй, стоило расставить точки.

— Константин Петрович. Я готов разогнать все газеты, запретить политические кружки, сослать в Сибирь всех болтунов. Но не дам удушить тех, кто строит фабрики, открывает школы, проводит телеграф. Репрессиями можно заглушить пламя, но не потушить угли, из которых позже разгорится еще более опасный пожар. Мы должны дать людям дыхание — облегчить налоги, вложиться в школы, в здравницы, в дороги. И в промышленность. Это — моя воля. Я сам выбираю, что давать, а что отнимать. Не народ мне указывает, а я ему. Это и есть абсолютная власть. Не каприз, а разумная диктатура ответственности. Кто думает, что самодержавие — это право глупца творить произвол, — пусть идёт в монастырь.

Пауза затянулась. Витте не выдержал:

— Простите, Ваше Величество… Но это удивительно. Обычно даже реформаторы — либо за Думу, либо за гильотину.

— Я не реформатор. Я — царь. И хочу, чтобы мой народ был богат, но при этом всегда помнил, что над ним есть тот, кто выше всех выборов. Кто не покупается, не избирается и не боится газет. И кто отвечает за всё — от биржи до колодца в деревне. Это и есть — монархия.

Дурново прокашлялся и поднялся с кресла:

— Тогда, может быть, имеет смысл пересмотреть некоторые положения? Например, о суде присяжных… Или о правилах в земских управах?

— Имеет смысл. Земства нам не враги. Но это и не парламент. Их задача — помогать, а не управлять. А суд — он нужен. Только пусть решает справедливо, а не молится на буквы закона. И присяжные там должны быть из тех, кто землю пахал, а не брошюры писал.

Собрание заметно притихло. Победоносцев, похожий на облезлого филина, словно усох. Дурново надулся, став еще более грузным. А Витте изображал скромную покорность, но легонько улыбался уголками рта — ему явно не понравились мои политические высказывания, но зато такое форсирование экономических реформ он наверняка считал собственной победой.

— Ваше Величество, а как же опасность иностранного влияния?.. — наконец, сдержанно спросил Победоносцев.