Эх, Лорис, Лорис! Вроде умным себя считаешь, а не понял главного. Твоя реформа, то есть шаг к конституции, одинаково неприемлема и для крайне правых, и для крайне левых. Для последних — особенно! Дадим зачатки парламентаризма, и опора революционного подполья посыплется, как песчаная горка. Что касается наших консерваторов, то они панически боятся лишиться своего места на вершине власти. Их вопли насчет моей супруги — не более чем отражение страха больших перемен. Но говорить об этом пока погожу, сперва почитаю, что ты накалякал в своем докладе.

— Я не утверждаю, что сильные мира сего начнут пихать в руки террористов револьверы и бомбы, — сказал я. — Все проще. Преступление бездействием — такое допускаешь?

— Но я же хозяин в МВД! И самый ваш верный слуга! — возопил Лорис-Меликов, снова теряя над собой контроль.

— Так уверен в своих подчиненных? — прищурившись, спросил я.

— Почти, — честно признался Лорис. — Моя правая рука, генерал Черевин, человек, близкий к Цесаревичу.

Прозвучавшее было близко к клятвопреступлению. Наследнику престола присягали точно также, как императору. В словах министра можно было прочесть намек, что реакционный лагерь сплачивается вокруг Александра Александровича. Против меня, царствующего монарха.

Что, впрочем, так и есть, как показали будущие события, после смерти Александра.

А кто виноват?

Лорис-Меликов собственной персоной! Пытался угодить и вашим, и нашим. Именно по его настоянию мой старший сын уже участвовал в политической жизни страны. И готовился. Вынашивал планы все перекрутить.

Не просчитал его Михаил Тариэлович. Слишком зазвездился. Очень ему хотелось нравится наследнику, подвел его кавказский менталитет. Или самонадеянность.

Но Лорис прав в одном. Черевин — креатура Цесаревича. Как ни пытался его расколоть в 1894-м, он ни намеком не дал мне понять, что имел какое-то отношение к покушению 1-го марта. Что отнюдь не означает, что такого не было. Все крайне подозрительно.

Снова развилка. Доклад можно положить под сукно. Можно и княгиню Юрьевскую вывести из-под огня общественной критики, на время убрав с авансцены, то бишь из Зимнего дворца. Но это все полумеры. Не этого хочу.

Нужно провести чистку правого лагеря, этих замшелых пней, никак не желавших понять, что николаевские времена давно прошли. Их неприятие социального прогресса превратились в оковы на ногах страны, готовой к рывку. Пусть высунутся, пусть покажут свое гнусное мурло. Сколько их? Несколько тысяч неприкасаемых? Я вам покажу неприкосновенность…

Я почувствовал, что меня занесло. Чтобы успокоиться, начал изучать предметы на столе, и взгляд замер на странной серебряной фигурке маленькой птички с несоразмерно длинным клювом. Эта-то здесь зачем?