Старший по чину, фон Плеве чувствовал себя чуть свободнее жандармских офицеров. Невозмутимый, холодный, вырабатывающий в себе внешность государственного человека, он старался держаться с достоинством и не показывать волнения. Тем более ему проще остальных, он уже не первый раз у меня на докладе. Его спокойные карие глаза отражали лишь легкое любопытство на грани отстраненной созерцательности.

Подполковник Ширинкин выглядел его антиподом. Сухопарый, с энергичным взором, он походил на сжатую пружину. Этакий волкодав, готовый идти по следу до конца. В нем сразу чувствовался служака до мозга костей. Мне было приятно смотреть на его молодую версию — в 1894-м Ширинкин уже заматерел, набрал веса и генеральской вальяжности. А сейчас, в самом начале славного пути, в нем еще играла кровь казачья, молодецкая, что неудивительно — он и был родом из Ново-Хоперского уезда.

Но, конечно, самой колоритной фигурой был третий визитер, самый молодой. Георгий Порфирьевич Судейкин. Я его представлял совершенно иначе. Гений сыска и… почти двухметровый богатырь с бычьей шеей и широкой окладистой бородой — необычное сочетание. Его лицо располагало к общению, к доверительной беседе. Но я-то знал, какой он хитрован, какой мастер перевоплощений. Ему бы в театре работать — публика носила бы на руках. Но Судейкин выбрал другую стезю. И прошел по ней с высоко поднятой головой, чтобы погибнуть на боевом посту. Разное о нем говорили, не всегда приличное. Революционеры его боялись до дрожи, потому и оболгали. На него я возлагал самые большие надежды, и он первым ответил на мой вопрос насчет Дюма:

— «То, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказу и на благо государства».

— Именно так! — одобрительно кивнул я и снова озадачил своих гостей: — Хочу выдать вам нечто похожее. Для защиты моей жизни. Что скажете? Плеве, отвечай первым.

— Такого российская правоохранительная практика еще не знала…

Сообразительный. Сразу все понял. В обязанности прокурора входил в том числе надзор за законностью следствия по уголовным и политическим делам. Я предлагал встать над законом во имя высших государственных интересов. В кабинете повисла напряженная тишина.

— Поясню, чтобы вас не пугать, — на лице Судейкина тут же отразилось полное отрицание, его ничто не пугало. — В Петербурге действует глубоко законспирированная группа — исполнительный комитет «Народной воли», имеющий в своем распоряжении множество исполнителей. Это фанатики, поставившие своей целью физически меня уничтожить. Не считаясь ни с какими сопутствующими жертвами из числа простых обывателей. Счет уже идет на недели, а столичная полиция мышей не ловит. Я хочу нанести упреждающий удар. Силами своей тайной группы, никому кроме меня не подчиненной. И мне нужны люди, готовые на все. Понимающие, что в таком деле нет места нравственной брезгливости, чистоплюйству. Это война, а на войне все средства хороши. Что на это скажешь, Вячеслав Константинович?