— Что с ним? — спросил я, поднимаясь и отряхиваясь от снега.

— Живой, царь-батюшка, живой, — откликнулся сам Никитин. — Не серчайте, подвел я вас…

— Глупости не болтай, — рассердился я.

— А печеночки вашей любимой? — вклинился унтер-егерь, ловко уводя разговор в сторону и вынимая из ножен широкий охотничий нож. — Вы же медвежью печень уважаете.

— Первый кусок Саше. Его добыча.

— Папа! У тебя тоже трофей имеется, не забыл? — деланно возмутился сын, сверкнув глазами.

Я оглянулся на первого убитого медведя. Действительно забыл за всей этой кутерьмой.

— Твой лучше, — польстил сыну.

— Так вы тоже стреляли, государь, — впервые дал промашку Иванов, демонстрировавший прежде тонкое чутье придворного егеря. — Мы потом проверим, чья пулька или рогатина решила исход.

— Не болтай! Делом займись, Пойдем, Саша, пропустим по чарке. Нам сейчас нужно.

Ветер прошел по верхушкам елей. С неба медленно посыпался редкий снег. Не зря егеря пялились в небо в начале охоты. Снежинки падали на убитых медведей и не таяли.

На поляне горел жаркий костер. Водка пилась как вода. Аппетитно пахло печеным мясом.

Охотники делились впечатлениями, хвалились былыми подвигами, позабыв о минуте страха. Больше всех заливался соловьем Герздорф.

Две мохнатые туши — одна меньше, другая крупнее — были разложены с растянутыми в стороны лапами, чтобы мы могли полюбоваться на свои трофеи. В глазах убитого мною зверя застыла печаль. Или мне так казалось.

Из леса гурьбой повалили мужики-кричане. Робко столпились на краю поляны. Поздравили меня с трофеями.

— Саша, подойди, — окликнул я сына.

Цесаревич приблизился, двигаясь боком, с закинутой назад головой. Еле заметно ею потряхивая на ходу. За эту особенность отец прозвал его «бычком».

— Ну, мужики, — обратился я к крестьянам, — выкладывайте свои беды.

Серые армяки принялись мяться, комкали в руках свои малахаи. Поглядывали друг на друга в расчете, что найдется смельчак.

Я ткнул пальцем в георгиевского кавалера, в того, кто служил с Барятинским.

— Давай ты, старый служака.

Старик выпятил грудь, набрал воздуха и… сдулся.

— Неужто страшнее царю правду сказать, чем на горные кручи Гуниба лезть под пулями мюридов? — подколол его ласковым тоном. И процитировал Некрасова:

— «Порвалась цепь великая, порвалась — расскочилася: Одним концом по барину, другим по мужику!» Так?

— Да как бы оно так, да эдак…

— Эх, ты, язык проглотил! А ну как положено делай рапорт! — обругал старика другой отставной солдат.

«Кавказец» упрямо тряхнул головой в треухе, и тогда за него пришлось отдуваться «азиатцу»:

— Верно, царь-батюшка, молвил. Помещик наш боле глаз в деревню не кажет. Не может от поместья прокормиться. Таперяча нам только зубы на полку класть. Работы нету. Где рублик-то перехватить? Где рожью одолжиться? Стоят господские поля брошены, березою зарастают, а нам сплошной с того убыток.