— А кто ж его любит? Прислуга от него шарахается, — честно признался Гемпель, поливая меня водой. — Вчерась подложили ему свинью.

Я отфыркнулся, сбросил капли с редкой шевелюры.

— Что отчебучили? Признавайся.

Михаил Иванович подал мне полотенце с царскими вензелями. И заговорщицки понизив голос, будто кто-то мог нас услышать, выдал весь расклад:

— Он вечно требует, чтобы наверху в коридоре к вашей спальне мы ставили стулья. Притворяется, что ему тяжело по лестнице подниматься, что нужно присесть да дух перевести. А мы возьми и убери стулья. Так он…

— Что он?

— Сбежал вниз по ступенькам и притащил стул наверх. Поставил и расселся на нем как барин!

Я весело засмеялся. Действительно чудак, этот Захарьин.

Гемпель, вооружившись ножницами, принялся аккуратно подстригать мне бороду и усы.

— Как твои сыновья? — спросил его, припомнив, что у камердинера два сына.

— Все нормально с ними. Старший мечтает после юнкерского училища в полицейские приставы податься, а младший — в корпус пограничной стражи.

Не будь ножниц у горла, я мог бы дернуться. Уж слишком неожиданное признание.

— Михаил Иванович, как же так? Тебе, уверен, многие протекцию готовы составить. Не мог сыновьям местечко хлебное присмотреть? В каком-нибудь банке?

Гемпель обиженно засопел.

— Не надо нам этого! Что ж мы не понимаем, как правильно жить? Общественная безопасность — что может быть важнее?

Я промолчал. Не стал ничего говорить, хотя так и подмывало сказать: чудны дела твои, Господи. Аристократ Воронцов-Дашков своими интригами сводит меня в могилу, в то время как люди совсем не с аристократическими фамилиями, типа Судейкина или Ширинкина, пекутся о моей охране. А простой слуга не только думает о благе государства, но и внушает своим сыновьям это понятие.

Что ж, и мне не помешает последовать его примеру. Постараться вложить ума собственному сыну и наследнику. А то ведь он явно был с придурью. Я знаю о чем говорю, так как сам побывал в его теле. Помню из памяти Николая, что «10 октября девяносто четвертого года стал счастливейшим днем моей жизни». У него умирал отец, а он вприпрыжку побежал встречать Аликс, прибывшую из Германии.

Нет, я понимаю, молодой мужчина влюблен до беспамятства, но тебе почти тридцать, уже не мальчик — мог бы подумать, каких усилий стоила эта встреча Александру III. Как ему, мучившемуся от боли, было горько слышать звуки праздника из большого дворца, когда отмечали родительское благословение. А каково было Марии Федоровне участвовать в разговорах о том, что негоже на престол садиться холостому? Муж-то пока жив, еще не умерла надежда на благоприятный исход — по крайней мере, в ее сердце. Цесаревича все это не волновало, он грезил о свидании с любимой. Бесчувственный — такое просится слово, если забыть о его трепетной любви к жене и детям, которую он пронес через всю жизнь. Так что — странный, вот подходящее определение.