— Ну что ж, Александр Александрович, будем бороться, пока сможем, — сказал я своему отражению. — Время ещё есть, хоть и немного. И я попробую хотя бы что-то изменить. Вдруг повезет — и потом не случится ни революции, ни кровавой гражданской войны, ни ужасного расстрела в том подвале…

— Ваше величество, вам лучше? — в комнату заглянул мужчина, тот самый врач, вещавший жене о том, что надежды нет.

— Ты кто? — спросил я.

Он не подал виду, что удивлен, списав мой вопрос на болезнь.

— Я же Попов, лейб-медик, — робко ответил. — Петр Михайлович…

Мне внезапно стало стыдно за свое «тыкание» этому человеку. Хм, с чего бы это, ведь русские цари обычно и обращались на «ты» к своим подданным. Для царя любой был холопом. Потом вдруг вспомнил (подсказка пришла из царской памяти, а не из моей прошлой жизни) — именно я, Александр III, первым из царей начал всем говорить «вы», обращался исключительно по имени-отчеству и даже пожимал руку. Не зря его\меня обожали и слуги, и высшие сановники, с которыми приходилось работать. А мемуаристы отмечали исключительно приятные манеры общения с людьми и простоту императора.

— Вот что, Петр Михайлович, — сказал я. — Передайте кому следует, что я жду во дворец всех министров, кто под рукой.

— Слушаюсь, — доктор замялся, не спеша выполнять указание. — Там уже прибыли профессора. Консилиум… Вы согласились…

— Консилиум — это хорошо. Но давай-ка лучше завтра. Сперва пусть будут министры. Понятно?

— Будет исполнено, — подобострастно откланялся Петр Михайлович, уронив себя в моих глазах — не так должен говорить с пациентом лечащий врач.

Осторожно, словно пробуя себя на прочность, я прошёл к столу, на котором были аккуратно разложены министерские бумаги. Видимо, ещё вчера вечером кто-то из придворных приготовил мне документы на подпись. Почерк был размашистый, чернила синие и чёткие.

На столе лежали отчеты министерства финансов, прошения от земств, несколько донесений о народовольческих волнениях.

Я пробежал глазами по строчкам и почувствовал, как начинает нарастать раздражение. В памяти всплывали знания из моего времени, двадцать первого века, о том, что излишне жесткие меры подавления волнений создавали почву для будущих революций. Если сейчас не проявить мудрость, то кровавые события, которые случатся через два десятилетия, станут неизбежными.

Любопытно, если бы в 1887-м я отменил повешение Александра Ульянова, его младший братец стал бы тем, кем стал, или нет?

Я не считаю, что роль личности в истории определяющая. Однако также не считаю, что «рулит» исключительно классовая борьба. Мне думается, что здесь нет простого решения — истина кроется где-то посередине и влияние на исторический процесс оказывает великое множество разных факторов. И вот теперь, не знаю, дар это или проклятье, но я стал одним из этих важнейших «факторов», способным влиять пусть не на все, но на многое.