Теплый, уютный кабинет, очень домашний, вплоть до узкой кровати с высокими изголовьем и изножьем, в алькове за колоннами, драпированными тяжелыми темно-зелеными портьерами. Такого же цвета были шторы на окнах и ковер на полу. И множество портретов, больших и маленьких — на стенах, дверях, даже на столе.

Один из них принадлежал покойной жене, Марии Александровне. Она, казалось, смотрела с легкой грустью и укоризной. Заслуженной.

Но Александр с ее чувствами не считался. Поселил над ее комнатами фаворитку, и ей пришлось слушать топот ножек чужих детей от собственного мужа.

И к Кате с детьми он первым делом побежал, когда год назад Степан Халтурин взорвал в подвале пуд динамита. Императрица уже была неизлечимо больна, а на первом этаже кричали раненые солдаты-финляндцы, ведь взрыв случился именно под кордегардией. Тогда погибли одиннадцать человек. Но император понесся на третий этаж и пропадал там несколько часов…

Мысли о не самом достойном поведении царя вытеснил вид подноса с бутербродами. Увы, без мяса — сегодня же среда, а по средам и пятницам даже в мясоед положено избегать скоромной пищи. Но и с семгой отлично пошло, я наслаждался возвращением вкуса.

А когда Степан принес бутылку пива, когда налил и на тонких стенках стеклянного сосуда выступили капельки, а пышная пена оседлала бокал… Я с трудом удержался, чтобы не выпить все залпом прямо при слуге.

Сдержался.

И выпил не торопясь, наслаждаясь каждым глотком, когда Подтягин ушел. «Баварское» от Калинкинского пивоваренного и медоваренного товарищества, поставщика Императорского двора. Очень достойное, на мой взгляд.

Утолив голод и допив пиво, изучил бумаги на столе. И сразу на глаза попался конверт с письмом на имя цесаревича. Открыл.

«Саша! Государственные процентные бумаги, опись которых при сем прилагается, помещенные от моего имени министром двора в Государственный банк 5 сентября 1880 года, в сумме три миллиона триста две тысячи девятьсот семьдесят рублей, есть собственность моей жены, Ее светлости, светлейшей княгини Екатерины Михайловны Юрьевской, урожденной Долгорукой, и наших детей. Ей одной я даю право распоряжаться этим капиталом при моей жизни и после моей смерти. Александр. Ливадия, 11 сентября 1880 года».

Этот документ мне о многом сказал. Не только о всепоглощающей любви и заботе о новой жене и ее детях. Но и о том, что настоящий Александр жил в постоянном предвосхищении смерти.

Его память хранила и недоумение от того, зачем на него начали покушаться с таким упорством. На него — того, кто открыл двери всем тем юношам и девушкам, которые составили партию революционеров.