— Погоди, дядя. Я должен идти с тобой.

— А… хорошо, — завхоз не знал зачем, но спорить даже с ребёнком сил не осталось.

В голове был бедлам, болью стегало тело, а во рту как песка насыпали. Больше всего на свете хотелось пить. И слова… Так странно говорить с порванной щекой. Получалось с присвистом.

Члены экспедиции валялись кто где, грязные, обессиленные, многие в крови. Они лежали в беспорядке, почти как мёртвые, часто прямо друг на друге. Костюмы всё ещё были на них. Попытки привести их в чувство ни к чему не приводили. Спали мёртвым сном в своих персональных галлюцинациях.

Среди прочих завхоз нашёл и Таранова. Он не был связан, никого этот пленник не интересовал. Потратив с минуту на извлечение ремня из штанов Пия, Зиновий сцепил руки сталкера за спиной. Так надёжнее.

Ленка оказалась рядом с купе, лежа в проходе. СВД её, однако, покоилась на столике рядом. Зажав щеку одной рукой, завхоз забормотал:

— Лена? Лена, очнись.

Ноль эмоций. Тело вообще не реагировало на раздражители. Разве что дышало. Живая. Но поднять сил нет.

Ноги были как не свои. Добраться до резервуара с водой было самой верной идеей. Прижимая щеку и терпя боль, юноша с ходу выпил литр. Жидкость придала сил. Налил стакан воды и мальцу, протянул.

Он лишь пригубил и отставил стакан в сторону. Бледные губы слабо прошептали:

— Иди, дядя. Иди. Надо спешить. Она близко.

— Да кто она-то?

— Хозяйка.

— Хозяйка чего?

Ребёнок лишь пожал плечами, борясь то ли со слабостью, то ли со сном.

— Ложись, малой, отдыха,. — Зиновий настойчиво усадил его на нижнюю полку здоровой рукой.

Тот слабо запротестовал, но едва голова коснулась подушки, отключился. На наволочке расплылось красное пятно, но с этим доктор, которому самому требовалась операция, ничего не мог сделать.

Едва положив ребёнка на нижнюю полку своего купе, завхоз ощутил такую волну боли, что пришлось стиснуть зубы. До Амосова пришлось добираться в невольных слезах. Всё повторялось как в странном сне. Та же печь, та же скинутая одежда, тот же последний дефицитный уголь в огонь, та же суета, лишь бы успеть. Разве что Амосов не изрыгал проклятья под ногами, и носить уголь на лопате приходилось по большей части одной рукой.

Голова разрывалась от боли, словно шустрая белая тварь пробралась под черепок и пожирала мозг. Это давление было невыносимо. Перед глазами летали мухи. Но печь прогрелась, давление в котлах поднялось. Тягач дёрнулся и покатил состав по рельсам.

Насколько завхоз помнил состояние парня — тот был не жилец. А он очнулся и даже сам пришёл в розовый вагон. Медицина бессильна констатировать смерть, когда больной хочет жить.