— Уй!.. — взвыл при падении.

Я резко перевернул его на спину. Ствол пистолета задержал в дециметре от глаз.

— Лежать! Не двигаться.

Тот в страхе ощерился.

Вот ведь зараза, вновь вспомнишь профессора Ломброзо. Прямо живая иллюстрация к теории. Щетинистая неумытая рожа с низким лбом, гнилыми зубами, глазами болотного цвета. В них страх, тоска и ненависть.

— Спокойно, — сказал я. — Спокойно. Все кончилось. Живой, здоровый, все нормально.

— А-а… — просипел он с неясной интонацией.

— Панкратова знаешь?

— Кого?

— Здесь у вас на хазе должен быть. Барыга из жилконторы на Таганке. Точнее, чинуша.

— А! — интонация вдруг стала понимающей. — Это Пудель, что ли?

— Я в ваших погонялах сволочных не разбираюсь, — с презрением осадил я. — Еще раз говорю: он из жилконторы. Снабженец. Есть такой?

— Ну так я ж и говорю, — поспешно забормотал урка. — Есть такой. Есть. На днях пришел. С Фикусом пошептался втихомолку…

— Фикус — это хозяин хаты?

— Ну да. Жлоб позорный. За копейку дохлую крысу сожрет…

— Не о том речь. По делу толкуй.

— Так я ж по делу. Короче, пошушукались они, этот здесь и приткнулся. Тихо так совсем. Не видать, не слыхать.

— Ладно, понял, — я кратко поразмыслил. — Ладно, вставай. Ребята, примите этого! — крикнул я бойцам, «державшим» ворота.

Один из рядовых подбежал, подхватил задержанного:

— Пошли. Руки за спину.

А я поспешил во двор.

Штурм был майором Крутовым организован грамотно. Наши силы внезапно атаковали объект с разных сторон, заблокировали плотно, не оставив никому возможности уйти.

Правда, обитатели «малины», застигнутые врасплох — включая, кстати, двух женщин — особо и не сопротивлялись. Тот выстрел из Нагана был единственным. Всех положили и обезоружили без стрельбы, одним только видом стволов.

Сдав «иллюстрацию» автоматчикам, я поспешил найти Крутова или Ягуртова. Нашел второго. Он — как бы это сказать помягче — подвергал критике одну из обнаруженных здесь дам, промышлявшую сдачей в аренду полового органа. Вторая, впрочем, оперировала тем же, но та была молодая и глупая. А первая вызвала возмущение капитана упорной неисправимостью:

— Тебе, мать твою, о душе пора думать, в церкви, что ли, грехи отмаливать! А ты чего, старая колдобина? Все трясешь кошелкой своей⁈

Тетке было за сорок. В ней проглядывали следы былой красоты, но беспорядочный образ жизни наложил неизгладимый отпечаток на лицо, да и на весь облик.

— Ты, начальник, жить меня не учи! — пронзительно вопила она. — А если хочешь помочь, так помоги деньгами!

— Конечно, помогу, — огрызался Ягуртов. — Поедешь в тайгу на лесоповал, или на Колыму. Там аж озолотишься. Зубы золотые вставишь!