— Практически ничего. Для меня… Для нас всех это шок.
Теперь и губы плотно сжались. В нитку.
— Ясно, — голос мой по-прежнему ничего не выражал. — А теперь расскажите, какие отношения вас связывают с кандидатом наук Барашковым.
Федорова молчала, глядя на меня. Задрожали уголки губ. А потом вдруг из глаз хлынули слезы.
Глава 21
Слезы как будто сами лились двумя прозрачными ручейками по округлым розовым щечкам, капая на белоснежный воротник. Руки совсем скомкали ридикюль. И сказать она ничего не могла толком, лепетала невнятно:
— Простите… простите…
Я почуял, что попал в цель. Пора включать «доброго следователя».
— Ну что вы, Тамара Васильевна, — мягко сказал я. — Успокойтесь. Платочек есть?
— Е… есть.
— Выпейте воды. Вот, — я плеснул из графина в стакан. — Приведите в порядок ваши прекрасные глаза, — тут я позволил себе улыбнуться. — И поговорим.
Тамара кое-как отхлебнула из стакана в дрожащей руке. Тоже постаралась улыбнуться. Немного успокоилась. Вытерла слезы белейшим носовым платочком. Она вообще была идеально-стерильна: пальцы, ногти — без всяких украшений и маникюра, но чистейшие, чище не бывает. Настоящий медик.
По сумме впечатлений я ощутил явную симпатию к молодой докторше. Видно, что она порядочная, интеллигентная, ответственная. Что ее связало с Барашковым? Это мне и предстояло выяснить. Я угадывал, что напал на верный путь. Иду к разгадке.
— Простите… — повторила Федорова. — Это так неожиданно…
Слово за слово, мне удалось вызвать ее на откровенный разговор.
— Павел, — трепетно сказала она, — очень тонкий, очень ранимый человек. Во мне он видит собеседника, с которым можно поделиться. Но я догадываюсь, что делится он не всем. Его что-то гнетет. Что-то у него на душе. Понимаете?
— Я так понимаю, что вы у него громоотвод?
Она поморщилась:
— Ну, зачем вы так… Разумеется, ему надо выговориться. В сущности, он ведь так одинок здесь.
Ну — подумал я — вот она, интеллигентская трагедия во весь рост. Одиночество. Печаль. Страдания на ровном месте. И бабу нашел не для того, зачем мужику баба, а чтобы ей мозги нытьем запорошить.
Однако мне нужно был копаться в этом, выяснять. Федоровой, судя по всему, самой хотелось выговориться, физик порядком загрузил ее своим внутренним миром. Нашел бесплатную добрую душу. И Тамара от всего сердца распространилась о «высоких отношениях».
Чем дольше я ее слушал, тем отчетливее рисовался передо мной облик Барашкова. Малоприятный для меня. Это мягко говоря. То есть, вовсе неприятный. Морально слабый и болезненно самолюбивый. Все это вместе. Истероид. Взрывоопасная смесь. Федоровой не хотелось в том признаваться, но мне показалось, что при всем ее сочувствии к тонкой душевной организации Барашкова, ученый своими нервными выходками успел достать медика до тапочек.