Он ничего не говорил прямо, но беспрерывно намекал на загадочные обстоятельства своей жизни. Что он одинок. Связан с таинственными силами. Что ему в данном положении нужна родственная душа…

— То есть вы? — уточнил я.

— Видимо, так, — вздохнула она.

Я почувствовал, что надо бы переключиться в регистр «злого следователя».

— Темные силы, значит, нас злобно гнетут… — с сумрачным сарказмом произнес я, отчего терапевт заметно оробела. — Послушайте, Тамара Васильевна. Вы взрослый человек. Образованный. Умеющий думать. Вы знаете, что находитесь на сверхсекретном объекте. Вам партия и правительство доверили работать на особо ответственном месте. У вас зарплата в три раза выше, чем у рядового врача!

Мой голос превратился в поток металла. И не ослабел:

— Почему вы не обратились в компетентные инстанции? Откуда такая безответственность?

Пугающая бледность лишила лицо Тамары румянца. В глазах заметался страх.

— Простите… я не думала! Это же личное… Я ведь думала, это личные переживания, они не имеют отношения…

— Бросьте, Тамара Федоровна, — продолжал железно давить я. — Детские разговоры какие-то. Какое личное? Антипина покончила с собой! Молодая женщина, ей бы жить да жить, а она лишилась жизни. Это что, личное? Вы знаете, что она была беременна?

Тут перенервничавшая доктор вновь залилась горькими слезами, опять я вынужден был ее отпаивать, сбавлять тон, хотя в целом держался укоризненно, заставляя чувствовать вину.

Выяснилось следующее.

Весть о самоубийстве медсестры, естественно, разнеслась по сарафанному радио. Барашков прибежал к Федоровой сам не свой, губы тряслись. Выслушав, долго молчал, невидяще глядя перед собой. Потом проронил как бы в пустоту:

— Это ужасно… Как странно и страшно жизнь играет с людьми! Как это непредсказуемо!

— Так и сказал? — с подозрением переспросил я у Тамары.

— Именно так. Цитирую.

— И все?

— По существу, да. После разговор пошел несущественный.

— И вам не показалось это достойным внимания? С чем надо бы пойти к известным лицам?

— Да понимаете… — плаксиво замямлила она, — вроде бы и шевельнулась такая мысль.

— Шевельнулась, значит. Так. А что же не дошевелилась до нужной стадии?

— Ну, как сказать… Думаю, приду я с такими пустяками к занятым людям. Что они скажут? Скажут: девушка, мы серьезным делом заняты, а вы тащитесь со всякой ерундой.

Федорова оживилась. Нашла линию защиты. Я, дескать, и рада была бы прийти, да постеснялась занимать время органов чепухой. Замечательный логический ход.

Смотрел я на нее, слушал — и думал. Будь на моем месте твердокаменный чекист той эпохи, он бы, конечно, взял эту деву в оборот. Поехала бы она в тайгу или тундру лет на пять, если не больше. Стала бы лагерной лепилой. Врачи все же везде в цене.